sulamita: (Default)
Я сажусь спиной к черному пространству открытого платяного шкафа, опираюсь на распяленные, распластанные ладони и запрокидываю голову – там, подвешенное за перекладину, шуршащее и ниспадающее, надо мной - Мое небо.

Лучшие небеса из всех, какие только бывают в слепой бесконечности пространства и времени. Мой прекрасный, неровный небосвод из прижавшихся друг к другу, килечно зажатых, запертых теснотой волшебного ящика, юбочных подолов. Такое чудесное, лоскутное, многоцветное, тряпичное, разлетающееся, шепчущее кружевной-тюлевой-сетчатой-шелковой облачностью нижних юбок, легко нарушаемое моей божественной рукой в любой день и час, в любое утро, мое небо.

Мои юбки!

Всех цветов и оттенков большой акварельной коробки.

Шелковые.
Хлопковые.
Льняные.
Летящие.
Струящиеся.
Лаконичные.
Хитроскроенные.
Узкие.
Пышные.
Плиссе.
Годе.
Тюльпан.
Карандаш.
Солнце.
Полусолнце.
И еще раз - пышные.
И еще!
В складку.
И складочку.
Мини.
Миди.
И макси.
Хлопок и лен.
Шерстяные.
Кашемировые.
Шелковые.
С оборками.
Вышивкой.
Принтами.
Нижними юбками.
Высокой талией.
На бедрах.
Обтягивающие.
Облегающие.
Откровенные.
Томные.
Строгие.
Скромные.
Кукольные.
Сказочно-прекрасные.
Любимые.
Заношенные.
Надоевшие.
Ни разу не одетые.
Новые, еще с бирками.
Желанные.
Забытые.
С громкими именами.
В единственном, уникальном экземпляре.
Добытые на распродаже.
И еще не купленные, вожделенные….

Все – мои!
Мои юбки!

Висят надо мной расписным, цветастым небесным сводом, валятся с вешалок на дно шкафа, льнут ласково к моим ладоням – выбери меня!
Вертятся вокруг бедер, открывают кокетливо острые коленки, откровенничают с моими узостями и округлостями, взлетают бесстыдно, безудержно, послушные первому встречному ветру – не удержишь!

Расправляю их пышности, складочки, усаживаясь на стул, выгибая талию.

Развешиваю их по вешалочкам, прижимаю нежно одну к другой в темноте и тесноте гардероба.

Раскидываю по утрам, цветником, через всю квартиру.

Засыпаю в них, сворачиваясь узелком, натягивая, сонная, себе на колени.

Ставлю на них чайные, кофейные, сладкие пятна.

Закидываю вечером на кресло. За кресло.

Берегу их.
Нежу.
Холю.
Лелею.
Покупаю.
Коллекционирую.
Нарадоваться не могу.

Они терпят мои капризы, мое непостоянство, мои им измены.
Выходят со мной в свет и просто - погулять.
Протирают сиденья кино и театров, ресторанов, трамваев, автомобилей.
Летают со мной во сне и к морю.
Безжалостно сминаются, стягиваются, задираются руками Одного Важного Человека.

Новенькие, не одетые еще или еще не купленные, не мерянные даже, еще висящие на чужих вешалках, они пробираются в мое сердце – безудержным счастьем, апрельской радостью;

в мой кошелек - подсчитывают быстренько средства, денежные знаки – купить? схватить? хватает? на что теперь жить?;

забредают мне на лицо блуждающей, мечтательной улыбкой, играющими ямочками, лисьей мордочкой нежной попрошайки – купите, Мамочка-Папочка-Сашенька-Боженька – хочу, желаю, вожделею, не могу, умираю….!

Куколкой–балетницей, принцессочкой в сказочной юбке, высоко на каблуках, смеясь и пританцовывая, иду, чувствуя, как хлопок и шелк, кружева, складки и оборки танцуют и хохочут вместе со мной, прижимаются к моим бедрам, западают между коленями, скользят по воздуху, взмывают с ветром, упрямо сопротивляясь скромности моих ладоней.

Танцуя и хохоча!
Хохоча и танцуя вокруг меня, вокруг солнца!
Солнце-клеш!
sulamita: (за окном)
Как бы хотела я, с наступлением сумеречных холодов, (вместо того, чтобы вызывать у себя, снулой сомнамбулы, ложную бодрость пять месяцев в году, испытывая непреодолимое чувство вины перед окружающими лишь за то, что я просто не желаю шевелиться) по-честному прижиматься щекой к нежности прохладной подушки и засыпать.

До весны.

До первого слепого солнца.

До первых оседающих в рыхлость грязных снежных насыпей.

До первых ярких проталин.

До первого сухого асфальта, устойчивого под тонкой подошвой первой весенней пары сапог.

До…

С ноября по март прижиматься к гладкости хлопка, восхитительно пахнущего горячим утюгом, укрываться с головой невесомостью теплейшего одеяла – своя отдельная нора из простыней, подушек и прочего пижамного уюта. Нюхать во сне огуречный мороз из форточки. И видеть сны.

Сны до весны.

О чем?
О Зиме. И только.

О такой Зиме, когда утром просыпаешься от горячего солнца в щеках и небо в проеме рам синее-синее, белое. Белый день. Такая нечаянная радость.

О такой Зиме, когда поздней черной осенью встаешь ночью выпить воды и застываешь, прильнувшая к носику чайника, босыми ногами к леденеющему полу – ночью выпал снег… И в свете фонаря еще стремительно падают первые, мельчайшие, спешащие укрыть до утра тонкими тающими чехлами засыпающие на зиму крыши, тротуары, автомобили, точечки снега.

О Зиме, в самом начале которой умираешь еще от счастья и безосновательной, непредсказуемой улыбки, вылетая в слепящее, простынно-белое утро из парадного во всем новом - теплых сапожках, нежной шубке и варежках, первых из тех, которым еще предстоит потеряться этой зимой. Зимой, которую я вижу во сне.

Этой Зимой всегда, каждый день – солнце! Такое холодное, хрупкое, сладкое – лимонный щербет!

Этой Зимой всегда, каждый день – снег! Толстый и ватный, вдоль тротуаров, большой и медленный – с неба. Чтоб просто стоять, раскинув руки, запрокинув голову туда, в бледно-голубое и ловить эти рыхлые, замерзшие клочки облаков на высунутый язык.

Этой Зимой мне бы снился мороз, такой острый и яблочно хрустящий и по радио объявляли, что во всех школах, городских и сельских - выходной!

И тогда можно бросить завтрак, стянуть поскорее, все штаны-кофточки-колготки, занырнуть в солнечную, не остывшую еще постель, укутаться с головой одеяло и барахтаться, слушая, как в двери ворочается ключ – родители ушли на работу. И можно валяться с книжкой и яблоком под бормотанье телевизора, высунув одну ногу в прохладный комнатный воздух. А потом, наленившись, созвониться-собраться и – во двор, с санками, картонками на ледяную гору - гулять, носиться, беситься, скользить, валяться до незаметного наступления темноты, до мокрой горячности рук и ног, до кусачей, морозной жары в щеках, до того, что не замечая начинаешь объедать с варежек комки леденеющего снега вместе с вмерзшими паутинками шерсти. Дыхание счастливое и горячее – пить!

Мне бы снились чернильный вечер и ночь вся в фонарях и заснеженные бульвары и - никого. И потеплело слегка, оттого, что пошел снег. И Мы идем за руки вдоль всей спящей Москвы и смеемся, и дурачимся и запускаем друг в друга снежки, и валимся, не размыкая рук, в обнимающие сугробы. Сугробы, так похожие на взбитый белок – такие плотные, белые и крепкие на вид и даже можно перевернуть осторожно всю огромную земную кастрюлю – не шевельнуться, не выпадут в небо, а упадешь в них – попой продавишь до самого кастрюльного дна.

И будет сниться еще извивающаяся рекой предновогодняя толпа на рассвеченной, расцвеченной Тверской, плывущая, несущая меня в сумерках сквозь огни по мокрой, льдистой каше.

И мандарины. И свечи. И елка.

И коньки. И мама, держащая меня, разъезжающуюся в разные стороны, за руки, улыбающаяся, шагающая спиной вперед по катку без коньков, а вокруг музыка и шорохи рассекающих лезвий.

И коньки. И я уже взрослая и меня держит за руки Один Важный Человек.

Будет сниться веселый, выстуженный троллейбус, ползущий по Садовому, везущий в своем освещенном нутре лишь нас вдвоем на переднем сиденье.

А еще – поцелуй под низким, ночным январским небом, когда земля вертится под ногами в тысячу раз быстрее и снежинки, вихрем проскальзывая между губами, танцуют и плавятся в горле…

Однажды мне присниться февраль и страшный мороз и лазоревый полдень, когда вдруг! по хоровому щебету и гомону мелких птиц, по особому, зеленому запаху в воздухе, по солнцу, не помещающемуся в зрачках, по прозрачной музыке острых сосулек понимаешь – вот-вот Весна, февраль давно за серединой.
sulamita: (Default)
Кресло было дрейфующим плотом.
Я на нем - свернувшись калачиком и в шарф - кэролловской алисой с будущей шахматной королевой (белой? черной? полосатой!) на коленях.
Сквозь плач и торжественный грохот скрипичных концертов отсвет полироли растаявшего в темноте шкафа казался из-под-шубным светом Нарнии.
Но я и ног не спускала - будучи пытливым ребенком, но послушным персонажем из другой (какой?.. но другой!) сказки....
Уснувший утренний Фицджералд и мертвый уже Гетсби-Гетц скрывались под диваном.
Приведенные в действие с помощью экспроприированного у датской старухи огнива "предметы декора" устроили театр теней над комодом. Давали драму.

И мне все казалось - гори этим самым пламенем, пахнущим воском, ванилью и сожжеными в воздухе нотами все вокруг - так и буду сидеть в этом самом углу в углу кресла, закутавшись по уши в километр шелка, протягивая к горящему волшебному шкафу, полыхающему театру над комодом и собственно - комоду, утренне-смятой постели с прыгающим огнем на подушке, вытяннутые - натянутые тонкокостные ноги с балетно-напряженными икрами и сухожилиями, грея над разрушениями вывернутые ступни, настороженно ожидая взрыва невключаемого 2 года телевизора.....

Размятое земляничное детство, столь заманчивое на завтрак, уплывало в расстаявшем сахаре по белому фарфору.
Я взрослела с помощью бутылки игристого, белого - брют, номерной, шестнадцатилетняя выдержка - как раз на эти (плюс к утренним, детским) шестнадцать лет.
Дрейфуя на кресле, прихлебывая год за годом из белой, огромной, утренней чайной чашки.

P.S.
Один Важный Человек включив свет выключил одиночество, отменил пожар и скрипичный концерт, задернул театральный занавес, повесил в Нарнию мою юбку и снял с плавучей креслянной глыбы меня - утопившегося в шампанском котенка не успевшего довзрослеть буквально на два пальца оставшихся в бутылке.
sulamita: (Default)
Полумрак.
книжные полки
книги - плотно, от пола до потолка
под ногами шаткая лесенка
мои глаза и руки не охватят заполненного ими пространства
корешки расплываются перед глазами, лечу в волшебное никуда - я слишком близко чтобы понимать, различать, читать, вытаскивать, рассматривать, вникать
меня заполняет запах - густой, тягучий, прозрачный, с танцующими в столпе света пылинками
я вдыхаю его как можно глубже
я становлюсь целлюлозой,
я хочу стареть
я хочу быть книгой сейчас, плотно сжатой рядом стоящими
пусть меня никогда не достают с полки
я буду хранить свои готические буквы, гравюры, картинки, штампы, пометки, оставленные детской шалостью козявки, никому не показывая
я буду мерцать золотым и глянцевой кожей
я буду тускнеть
я буду желанной
я никогда не умру
....запах сводит меня с ума.....
Один Важный Человек снимает меня с лесенки. Он устал. пора домой.

(букинистический отдел книжного магазина "Москва")
Page generated Jul. 27th, 2017 02:42 pm
Powered by Dreamwidth Studios