sulamita: (Default)
Тягучее снаружи, ночное время становится удивительно спорым вокруг и внутри, когда сидишь в темноте, с ногами, на диване, ешь на ощупь конфеты, стараясь не шуршать фантиками, читаешь при свете маленькой лампы Тургенева, пьешь остывший чай. И вдруг, раз, и часы показывают глубоко за полночь, троллейбусы давно спят, потрепанный том изрядно за серединой, в горле сладко от конфет и замялись подогнутые еще с вечера под себя ноги. Самое время идти спать, но как-то сам собой ставится чайник. Растягиваешься на диване, смахнув на пол конфетные обертки и переворачиваешь очередную страницу. Обещая себе, как в детстве маме: "Сейчас, вот только главу дочитаю..". И опять ведь вранье.
sulamita: (за окном)
Почти во мраке, при сказочном свете маленькой лампы, занята лучшим делом, что есть в целом свете - наряжаю ёлку.

Высокую, разлапистую, густосмолистую, с толстыми, колкими, пружинистыми ветками, которые шутя выдержат всю мою коллекцию новогодних игрушек. Игрушки старинные, хрупкие, мятые. И нитки у них уже давно неопределенного цвета времени, короткие, путанные, в узелках, вот-вот разъедутся под пальцами в ничто. Я их расправляю аккуратно, примериваюсь на ветку, смело засовываю руки в колючее, распяливая пальцы, стараясь не уронить игрушечные мои драгоценности. 

Это наше чудо-дерево. Уходящий год исполнил все наши главные мечты - мои и Одного Важного Человека. Подарил нам все возможные подарки. И эта ёлка - последнее из череды чудес. Все эти годы, больше чем о важном, мы мечтали вот об этой ерунде - как в свой большой дом купим не маленькую, лишь бы поместилась, а настоящую, живую, огромную ёлку. Как Один Важный Человек выберет ее, притащит, вместе со снегом и холодом улицы, домой. Как я достану свои игрушки и, наконец, развешу их все-все-все. Как мы будем есть мандарины и наряжать ее ночью, шепотом, вдвоем. Тихо-тихо. Чтобы не разбудить ту, что увидит завтра утром это чудо-дерево первый раз в своей жизни.

2000

Nov. 3rd, 2011 01:45 am
sulamita: (Default)
От  [livejournal.com profile] an_na_na я получила двухтысячный год и, было собралась написать о нем, как задумано игрой,  побольше фактов, но...

... но хорошо, пусть так:

1. Я практически ничего не помню о себе и событиях 2000 года. Это удивительное открытие еще и потому, что я помню мельчайшие подробности своей жизни с очень раннего возраста.

2. В 2000 году мне - 20 лет.

3, Я много умничающая девица.

4. Мне кажется, что я уже невероятно взрослая.

5. А по сути - сущая балда.

6. Живу на три дома. Иногда у родителей. Иногда у юноши, к которому у меня мало чувств, но много привычки к его веселой компании. Чаще сама у себя. Я уже год, как живу сама по себе.

6. Окончательно разочаровываюсь в своей "будущей" профессии и в университете учусь по индивидуальному графику, то есть прихожу когда хочу и сдаю что хочу. Что, в общем, не помешает мне через год-полтора получить красный диплом и поступить в аспирантуру.

7. Через год я познакомлюсь с человеком который подарит мне возможность изменить место учебы, профессию, работу, судьбу...

8. ...в конце этих судьбоносных изменений, как прихотливая цель обнуленного и забытого двухтысячного, знакомство с Одним Человеком. Очень Важным. Через три года ровно.

9.  В 2000 я и не работаю. Абсолютного, провального безделья год.

10. И не путешествую.

11. Нигде не бываю. Ничего не делаю. Никого не люблю. Ни о ком не грущу.

12. Год, в котором все было либо до, либо будет после.

13. Я бездельничаю целыми днями - долго сплю, много и бесцельно гуляю, хожу на самые ранние сеансы в кино, если просыпаюсь и сижу на первом ряду. 

14. Уже не пишу стихов. Они из меня не лезут. Но еще не пишу в жж. Я о нем не знаю.

15. Все лето-2000 валяюсь на балконе, читаю английскую прозу и пытаюсь разводить розы. Розы сжирал паутинный клещ.

16. Занимаюсь балетом с бывшей известной солисткой Большого Театра. Очень строгой, очень красивой и очень пожилой. Совершенно бесцельно пытаясь воскресить забытые навыки. Прозанимавшись год - брошу.

17. Недалеко от дома, возле Бюро ЮНЕСКО подбираю кошку. Персидскую. Злобную и умную. Кошка любит меня и жевательный мармелад. Она проскитается со мной еще три года на три дома и растворится с остальным моим скарбом, и багажом, и прошлым накануне начала совсем другой новой жизни.

18. По сути это год и без семьи тоже. Мы все втроем - мама, папа, я - по разным причинам живем отдельно друг от друга, каждый своими жизнями.

19. Год назад я была другая. Через год все будет по-другому, через три - все другое совсем.

20. Хорошо, что я совсем не помню этот год. Плохо, что его, и как-будто меня тоже, совсем и не было.


Я тоже могу загадать год в комментариях. Мне не сложно. Поиграем.

И, внезапная смена правил игры:
можете назвать мне еще какие-нибудь годы - если мне приглянется цифра, то я еще что-нибудь о себе расскажу. Эдакого, с фактами.

sulamita: (Default)
И что делают нежные жены, когда их мужья
Отправляясь в дальние дали, оставляют наказ
Быть хозяйкой рачительной, дом беречь и очаг,
Не тащить в дом всякий хлам и есть суп на обед?


Но! Наказам не вняв и отбросив всяческий стыд,
Ночь едва переждав и чаю не пив, с утра из дома
Ушла. С тем, чтоб вернуться таща с собой свой набор
Стандартный, возмущающий честного мужа:

Раритетных и редких с картинками книг для детей
/чем я хуже?/
Молочник и соусник - Веджвуд гласит клеймо и не врет.
Летних платьев еще, а как же зимою долгой без них?
А на денег остатки - пирожных и свежий букет.

Будет жена в наказанье теперь голодать три недели
Средь всякого хлама. Так ей и надо! Могла ведь
Выполнить мужа наказ. Суп питательный есть, и кисель,
И жаркое. Тратить деньги разумно, а может и вовсе -

Спрятать на "черный день" под перину.Теперь же осталось
Мужа милого ждать и писать бесполезные вирши,
Что зело ужасны отсутствием рифмы и мысли,
И непонятным размером.
sulamita: (Default)
Пролог

Моя мама - маленькая девочка. Она записана во все библиотеки в округе. Чтение моей бабушкой, при наличии 4 детей и одной няни, приравнивается к безделью и маленькую маму регулярно выволакивают из-под стола, где под скатертью с бахромой, длинной до пола, она втихаря предается тяжкому греху - праздности. И читаетчитаетчитает.

Моя мама - большая девочка. Учится и работает на трех работах, чтобы хватало на замшевые австрийские сапоги, афганскую дубленку и книги. Дубленка одна. А книги во всех углах. Она и выходила замуж с таким приданым - чемодан с моднейшим заграничным барахлом, шкатулка с кольцами, связки с книгами и портфель с дневниками и пачками писем от юношей и друзей по переписке. Портфель вскорости ритуально сжег папа, кольца "проели" в самое тяжелое время, а у дубленки я лет в пять отпорола маленький кусочек рукава, чтобы сшить кукле замшевые туфли.

Я - совсем крошечная. Мама с папой делают сами ремонт в квартире. Спят потом еще несколько лет на полу, потому что на все деньги покупают для меня немецкую детскую, итальянские туфли, пресловутые афганские дубленки и смешные шубки из горностая. И книги. Много книг. Собственно, даже для покупки дефицитной роскошной детской вне очереди, с черного хода прекрасного и пустого мебельного магазина, в ход пошли книги - несколько собраний сочинений в хорошем издании. Добытых с помощью взятки из канистры армянского коньяка у директора другого прекрасного магазина - книжного.

И начиная с самой первой квартиры, той, где делался ремонт совсем молодыми мамой и папой и заканчивая их нынешним загородным домом, через все квартиры, через каждое наше жилье, кочевала с нами огромная, разрастающаяся библиотека. Я и стен-то нигде не помню - помню только книжные полки, которые, как толстый слой глазури, покрывали ровным слоем весь периметр.

Сцена 1-я. Буквы.

Мне один год или что-то около того. Я еще не умею ходить и есть подозрение, что из принципиальных соображений. Зато умею говорить простыми предложениями и со мной легко договориться.

Не наигравшиеся мама с папой в восторге от не надоедающей забавы, говорящего человечка. Тем более, что к году был освоен еще один фокус - я узнаю и показываю буквы. Мама не обольщается, так как понимает, что ребенка, как маленькую обезьянку, можно обучить показывать что угодно. Малышам не принципиально во что тыкать пальчиком под восторги взрослых - в "где у киииисы нооосик?" или "покажи у мааамы глазки" или, вот как я, в "букву Щ" и "букву О".

Но папа тщеславно решил не останавливаться на достигнутом - ведь если ребенок знает буквы, то почему бы ребенку не начать читать? Препятствий в этом замечено не было и папа взялся за мое обучение чтению с прытью молодого неофита. Долгими вечерами он упорно раскладывал передо мной кубики с буквами, писал на бумаге, тыкал в азбуку и развешивал буквенные магниты на доске.
Наш ежевечерний диалог выглядел примерно так:

- Доченька, это какая буква?
- Мэээ
- А это?
- Ааааа
- ?
- Мэээээ (игра не теряла для меня прелесть новизны)
- А это?
- Ааааа
- И что вместе получилось?

.... Пауза. Мой снисходительный взгляд папе, который не знает таких очевидных, элементарных вещей. И наставительно:

- Папа, получилось вместе Мэ-и- А, Мэ-и-А.

Занавес.


Сцена 2. Слоги.

Собственно, процесс обучению чада чтению поцвел-поцвел, да и скукожился, не принеся плодов и лишив родителей потенциальной возможности показывать годовалое дитя в цирке и на конференциях - только сегодня и только сейчас - барабанная дробь - читающие младенцы.

Впрочем (тут уже мои, сквозные с родительскими, воспоминания), меня кроме книг ничто не могло занять на часы. Достаточно было посадить рядом с привлекательной стопкой или открыть книжный шкаф, откуда я, с замиранием и неизменным восторгом, доставала и доставала свои богатства с нижних полок. И можно было часа два спокойно заниматься своими делами.

Мне три года. Точнее - около четырех. Мама с папой вынужденно оставляют меня у бабушки. С запасом платьев, кукол и любимой желтенькой собачкой. У бабушки я остаюсь очень редко.  На три дня - никогда. Все три дня бабушка обыравет телефон, рассказывая маме в междугородних разговорах о том, какая она "плохая-мать-не-оставила-ребенку-игрушек-она-играет-с-моей-газетой-Труд-и-Правда-приедь-немедленно". Мама знает любовь бабушки к утрированию и выгодному изложению фактов. И то, что игры с Правдой еще никому особо не вредили.

Через три дня, меня, трехлетнюю, балованную, соскучившуюся, капризничающую, забирают домой. К вечеру я в истерике - не хочу есть ложкой сама, не хочу одеваться-раздеваться-купаться, кидаюсь любимой желтой собачкой и совершенно очевидно, что бабушка кормила меня с ложечки, сюсюкала и доставала луну с неба, лишь бы я не мешала смотреть новости каждые три часа.

Первый раз в жизни я получаю строгий выговор и первое же наказание - посидеть одной в комнате и успокоиться.

Сначала из комнаты где я, несносная трехлетка, "успокаиваюсь", доносится демонический вой и яростные вопли, потом рев, потом опять вой и в заключение - безутешные рыдания. Мама в это время ревет на кухне - она соскучилась и ей меня страшно жалко. И себя жалко тоже. И непонятно куда делось ангельское дитя, на которое до этого дня ни разу не пришлось повысить голос.

Первый спохватывается папа. Сквозь мамины слезы слышит, что рев в комнате прекратился. И доносится что-то странное. Очень странное.

На цыпочках подкравшись, родители по-очереди подглядывают за мною в щелочку. Я сижу посреди комнаты на коленях, к ним спиной. И тихо, горько, безостановочно причитаю. И немножко так киваю себе в такт головой.

- Что это с ней? 
- Я не знаю... Причитает чего-то...
- Молится что-ли?
- Похоже... Только она ж этого не умеет и не знает. Ей три года.
- Почти четыре. И плачет...

Тут мама заплакала снова:

- Я знаююю что нееей... Я ее отругала в первый раз в жизниии и в комнату посадилаааа... Она от этого расстроилась и, наверное, сошла с умааа.... И зачем я ее ругалаааа.....

Причитания не преращались и было очевидно, что я сошла с ума окончательно и бесповоротно, в следствие разлуки с родителями и жестокого обращения с ребенком, то есть со мной.

После недолгого совета было решено осторожно войти и посмотреть поближе на масштаб бедствия. Мама, как врач, боялась спугнуть (и что вдруг я правда сошла с ума и буйная), чтобы не усугубить мое, и без того плачевное состояние. Плачевное - в прямом смысле.

Папа на цыпочках подкрался поближе. Обошел меня, стоящую на коленях перед огромной книгой, которую я не в силах была сама удержать в руках. С обиженными подвываниями, я, плача, сама себе, вслух читала утешительного "Морозко":

- Теплооо ли тебе дееевицааааа... теплоооо ли тебе крааааснаааяяяя....

Собственно, так родители узнали, что я умею читать. Сама. Занавес.


Сцена 3. Слова.

С тех и до этих пор - вакханалия чтения. Запойного.

В первом классе, чтобы я не умничала и не мешала читать другим детям, мне, на уроках чтения разрешили читать что угодно и я носила в школу в портфеле толстенный том сказок Джанни Родари. С этого момента чтение стало синонимом тяжкого греха - праздности.

Праздности мне сладко предавалось везде. В итоге сами запоем читающие родители были вынужденны объявить запрет на чтение в ванной, за едой, в туалете, вместо сна и учения уроков. Поэтому книги при них исчезали фокусным образом:

Чтобы не застали с книгой за супом или в кровати - ловким жестом увесистый том летел в щель между кроватью и стеной и между стеной и диванчиком в столовой. Потом так же ловко оттуда доставался. Мама знала про эти тайники и разгребала их раз в пару месяцев.

Чтобы не застали с книгой вместо уроков - всегда был выдвинут ящик стола, в котором и лежало читаемое, задвинуть и принять невинный вид - доли секунды. Про стол мама догадывалась. Как и про то, что когда я занимаюсь музыкой, то ставлю книгу поверх нот и читаю, бездумно барабаня по клавишам изображая тупые этюды Черни все два часа. Как я умудрилась закончить музыкальную школу одному Боженьке известно.

Чтобы не застали в туалете (а родители пристально следили иду ли я туда и оттуда с пустыми руками) - книга пряталась под рубашку, прижималась к животу (ой-ой-ой, как прихватило!) и тайно заносилась. А потом,перед выходом,  очень тихо пряталась в верхний ящик стенного шкафа, закрывающего трубы. Слева от большой коробки с лампочками, в маленькой уютной нише.

Через много лет папа проболтался, что все эти годы он хранил в этом шкафу заначки с огромными суммами. Справа от коробки с лампочками. В уютной нише.
Зеркальные тайники друг друга мы так и не обнаружили.

На самом деле в этой сцене должно было быть смешное повествование о том, как в нежном возрасте я с помощью печатного слова приобщилась к знаниям о сексе, эротике и прочих пикантностях. Но как-нибудь отдельно. А другой раз. Может быть. Занавес.

P.S. Замуж за Одного Важного Человека я выходила с таким приданым: чемоданы с барахлом, шкатулка с кольцами и несколько коробок с книгами, не мамиными-папиными, моими собственными. Коробку с письмами, помня о сожженном портфеле, я предварительно спрятала где-то у родителей в доме. Что, впрочем, не помешало Одному Важному Человеку в порыве ревности и собственничества взломать как-то мою почту. Колец в шкатулке сильно приумножилось. А личная библиотека разрослась до размеров отдельной комнаты. Стоит ли добавлять, что конечно же есть кому сшить замшевые туфли всем куклам из рукавов моей дубленки.

P.P.S. За то, что про-чтение было наконец записано Спасибо тому, кто в ночных про-книжных разговорах спросил меня как я научилась читать.
sulamita: (Default)
Январские ночи так хороши горячей ванной. Где вокруг тебя плавают несколько красных апельсинов упавших с полки. Их выуживаешь на ощупь, с прикрытыми глазами, из воды. Чистишь вслепую так быстро ставшую горячей тонкую кожицу.
И сладкий сок облегает липко кончики пальцев.
И красная мякоть трескается не по долькам, разрывая и выворачивая апельсин.
И во влажном воздухе ванной виснет острый и пряный, густой апельсинно-специевый горячий запах.
И вдыхаешь, впитываешь в себя этот жаркий медовый дух дальних странствий, пока рот наполняется сочным - кислым и сладким.

Вода, смывая, забирая себе апельсиновый сок с моих губ и ладоней, остывает. И остывают яркие, алые корочки на полу ванной. Моя кожа пахнет трюмом большого корабля, везущего из далекой страны нагретые солнцем горячие красные апельсины с тонкой шкуркой и запахом, слаще которого нет в январе.
sulamita: (за окном)
Утром даже спится слаще от уютности знакомого звука, с которым дворники меланхолично и равнодушно сгребают маленький снег, пришедший за ночь.

Вечером все тот же снег сыплется мелким конфетти, колючими блестками с неба - только успевай задирать голову и открывать рот пошире, ловя снежинки. А пока стоишь так, с высунутым на холод языком, как маленькая, думая, что тебя, такую большую, никто не видит, вокруг в густых сумерках снуют тоже маленькие игрушечно-оранжевые экскаваторы и деловито сгребают снег в большие сугробы.

И хочется, чтобы снова шесть или восемь. И непромокаемый шуршащий комбинезон. И насквозь промокшие варежки - чтобы ринутся наперерез экскаватору, взять крепостной сугробище штурмом, провалиться в середину, изваляться, избарахтаться, набегаться и нападаться попой на прессованные и подледеневшие вершины. Тысячу раз скатиться под ноги притопывающей от холода терпеливой маме, тысячу раз залезть-запрыгнуть-вскарабкаться, в наскок, ползком и плашмя, животом. Упасть на спину, раскинув руки и, перевернувшись, ползти хохоча и барахтаясь, как обезумевший дельфин или щенок ньюфаундленда. Разворошить этот сугроб до жаркой ломоты в мышцах, до горящих щек, до леденеющих мокрых ботинок... А потом обессилевши сползти на четвереньках, изображая полную беспомощность и усталость, маме под ноги и милостиво согласится пойти уже домой, а по дороге тайком обсасывать ледяные комки, маленькие сугробы, с промокших варежек - самое тайное и недоступное удовольствие детства.

Но я уже не такая маленькая, а сугроб не такой большой. Позади меня хлопают двери, выходят в снежные сумерки какие-то люди и стекает золотыми огнями громада стеклянного, засыпаемого снегом здания, а впереди - большой вьюжистый снег. И я все-таки очень маленькая между ними.
sulamita: (Default)
Осень все не отпускала.  Хотя ей бы, кажется, давно пора уходить, расцеловав на прощанье дождями. До сегодняшнего утра. Я проснулась от того, что в открытое  с весны окно наконец запахло морозом.

Вечером, как прощальный подарок от осени, Один Важный Человек принес мне в теплом кармане, который так сладко пахнет табаком, духами, металлом и нежностью его рук, горсть свежих каштанов.

И мы хрупали  в кровати их нежные шкурки, такие тонкие и упругие, чуть пружинящие под пальцами. Расколупывали матовые ядрышки цвета лежалого белого шелка и запивали сладковато-ореховый, такой осенний, чуть грустный и ласковый каштановый вкус молодым сидром из французских розовых яблок. Тем самым сидром, к которому кроме каштанов, как ничто другое идут сыр бри, запеченый паштет с лаковой корочкой, хрустящий багет, поцелуи, крошки в кровати и уходящая осень.

А скорлупки молодых каштанов, если погладить изнутри пальцем - шерстяные, с нежным пуховым мехом, таким, который бывает на пузике у трехнедельных щенков...

Разложила скорлупки во все карманы, чтобы гладить пальцем шелковую каштановую шерстку до самой весны и улыбаться тому, о чем знает только осень, раздающая свои каштановые подарки.
sulamita: (Default)
Со шторами у меня всегда особые отношения.
Почти как с посудой.

Для меня шторы - это всегда что-то неуловимо-неповторимое, только мое. Шторы - как понимание дома...
И переезжая с места на место я первым делом стараюсь переменить занавески. И когда что-то меняется в жизни тоже. А иногда, просто, как лекарство от зимы, скуки или безосновательной грусти.

Помню, как за неделю до собственной свадьбы, забросив все дела, пропустив последнюю примерку платья, рванула вдруг закупать километры ткани.
Хлопок, органза, лен, молочное, сливочное, лиловое, пурпурное, белоснежное, баклажанное...
Я, не державшая нитку с иголкой, белоручка из белоручек, криворучка из криворучек, трое суток, не поднимая головы ни днем ни ночью, как той же иголкой пришитая к дивану в гостиной, сидела и вручную шила новые шторы в спальню и гостиную. И даже в голову не пришло в этом приступе гнездования, что можно отнести всю эту головную боль и лишнее беспокойство в соседнее ателье. И за двое суток до перемены участи ворчащий папа, по наущению мамы снимал меня с подоконника: "Иди, иди, у тебя там что... педикюр? Я уж тут сам повешу, ты все равно нормально не сделаешь...."

В каждой гостиной каждой новой квартиры меня преследовали одни и те же бордово-красные шторы, любимого оттенка роскоши бедняков. Я их меняла, то на яблочно-зеленые, то на чернильные, то на горький шоколад, а то на увядшую розу. Но всегда мечтала о белых.
И вот что странно - давным-давно в моей спальне висят шторы цвета густых сливок и из белоснежного льна в кухне. Но никогда, никогда-никогда, у меня не было белых штор в гостиной...

А сегодня я вдруг подумала, что таким вот крошечным мечтам просто неприлично не сбываться. И купила роскошные, молочно-белые, плотные шторы. И мигом повесила!!! И будто лето остановилось! Словно навечно решило остаться за этим белым окном, чтобы, повисая, и раскачиваясь ,хулиганя, на этих белых шторах, заглядываться по утрам на меня, сидящую с белой фарфоровой чашкой на белом диване; рассыпаться веснушками на моем носу, и, хихикая, щекотать меня за пятки. Лето! Не прячься! Я знаю - ты здесь! За окном!!!
sulamita: (Default)
Полосатая усатая Принцесса Пирлипат упрямо и смело выходит на балкон, но в тот же момент небо в окне прошивает молнией и она таким же размеренным и смелым шагом быстро возвращается в комнату. Пройдя пару шагов всеми четырьмя лапами, разворачивается, и с серьезной мордочкой идет обратно.

Сегодня ночью, все время, что шел дождь, Принцесса Пирлипат и молнии возвращались на балкон через каждые восемь кошачьих шагов, один разворот и один упрямый вздох.

А потом смеющиеся люди закрыли балкон, спрятали за шторами молнии, выключили дождь и свет и разрешили играть в кровати в любимую игру из ног и рук изображающих диковинных диких зверей, в битве с которыми Приннцесса Пирлипат неизменно выходит победительницей, если только не тяпнет случайно Одного Важного Человека за нежный большой палец ноги.
sulamita: (Default)
Я еще, почти больше всего-всего-всего, люблю кокетничать. И смеяться.
Если смеяться и кокетничать получается одновременно, то я от восторга начинаю и смеяться и кокетничать в два раза больше.

Еще люблю болтать (молоть языком и очень быстро) и шутить. Если это делать нельзя или сложно - в особенности. То есть в обычной жизни я могу три дня за даром ни словечка не промолвить, но стоит мне попасть на какую-нибудь лекцию-конференцию, так я удержу не знаю. Больше всего меня разбирает в кресле стоматолога. Особенно когда вставляют специальную лягушку, чтобы рот не закрывался и лезут всеми инструментами сразу - из меня так и сыплет, так и сыплет. Ясно, что раздается только бессмысленное мычание, но ассистент моего доктора (тоже смешливая девица) научилась переводить мои шутки-смешутки и мы теперь соревнуемся в остроумии вчетвером - я-доктор-ассистент-и-лягушка без отрыва от ротовой полости.
Иногда я даже начинаю сразу кокетничать-болтать-шутить-смеяться в одну кучу. И уж это я люблю просто невозможно.

Еще люблю сплетничать. И всякое интересное обсуждать люблю.
Люблю иной раз похвастать. И похвалиться. И похвалить. Когда меня хвалят - тоже очень люблю. Но очень-очень стесняюсь. А стесняться я люблю не очень.
Про то, что я люблю умничать - я писала сто раз и это уже не интересно. А я люблю когда интересно. И когда интригующе и многообещающе - тоже люблю.

Еще я очень люблю все делать хорошо. И когда то, что я делаю хорошо, хорошо и получается - просто люблю невозможно! Вот недавно я много всякого сделала и получилось так прекрасно, что я сама не ожидала. И поэтому себя я теперь люблю еще больше.

Если только новорожденных щенят можно любить немножечко сильнее.
sulamita: (Default)
Осень предполагает замирание.
Перед очевидным. И удивительным.

И я, на бегу, застываю, как перед чудом, глядя на листья, что крутят бессчетные фуэте в замедленной съемке, что сами собой срываются роем с деревьев от неуловимого касания остывающего воздуха блеклого эмалево-голубого цвета там, в вышине, где он гуще и холоднее, даже на вид.

И я, в суете, останавливаюсь, удивленная и обрадованная неожиданно замеченому - рыжему супу из тыквы, моркови и сладкого перца, с позолочеными сухариками, рыжему, румяному, душисто-душному яблочно-персиковому пирогу, рыжим, оранжевым шкуркам съеденого вчера апельсина, и рыже-золотому же, еще влажному, живому разлапистому листу залетевшему на балкон.

И я, как всегда осенью делаю удивительные и очевидные глупости - не зажигаю свет в сумерки, пишу гекзаметром смешную ерунду и покупаю открытки... Наверное, для того, чтобы однажды отправить их кому-нибудь полными мыслей и букв... Кому?
sulamita: (Default)

Я, например, ничего не выбрасываю.

То есть не совсем – ничего – бытового мусора к вечеру накапливается стабильно три пакета, даже если меня и дома не было.

А так – не выбрасываю.

Храню зачем-то.

Самая больная статья – одежда и обувь, само собой.

Просто рука не поднимается.

Одежда так и кочует – от меня к родителям, от родителей – на дачу. А уж куда она с дачи – одному Боженьке известно.

А обувь. Обувь - это святое из святых. Всю храню. У меня даже коробочка специальная есть для безнадежно сломанных и сношенных экземпляров. Выкинуть все эти некогда роскошные туфельки-босоножки с отломанными каблуками, драными ремешками и инвалидными супинаторами не представляется возможным.

Но все же, во всем этом хранении – обуви, одежды, игрушек, книг, чашек и тарелок от уже не существующих сервизов, и во всех номерах журнала Vogue с момента его выхода в России, даже в пустых флаконах из-под духов – есть некий оправдательный смысл. Я утешаю себя тем, что мои бездонные антресоли будут небезынтересны моим детям, а правнуки на моих пустых флакончиках – разбогатеют, не иначе. Оправдание собственной барахольной натуры со временем превратилось в миссию заложения краеугольных камней антикварного рынка второй половины XХI века.

Но есть, есть помимо прочего, масса вещей, которые я не просто не выбрасываю. Я их храню. Зачем?....

Хотя, вдруг что…война, опять же.

Вот зачем, для чего, для какой такой надобности я храню между стеной и шкафом в своей спальне бумажные пакеты из различных магазинов? Новенькие, глянцево-прекрасные, роскошные пакеты из плотной бумаги с ручками из толстых веревочек и гладких лент. И ведь не из лени и безалаберности я запихиваю их за шкаф и там забываю. Неееет! Они у меня лежат там, девственно-новые, как в день покупки, аккуратно сложенные в один огромнейший пакет из магазина «Кашемир и шелк». Иногда я нахожу среди них безымянные подарочные пакетики и тоже в них кому-нибудь, чего-нибудь дарю. Но почему я так тщательно продолжаю держать за шкафом, приумножая, все остальные? Ведь не ношу в них ничего. И выйти с ними, новехонькими, мне из дома будет стыдно – потому что носить что-либо в таких пакетах кроме прилагающихся к ним покупок – пошлость и плебейство, по-моему мнению, несоизмеримое. Так и лежат. Зачем?

Хотя, вдруг что… война, опять же.

Чулки еще вот. Непарные. Храню.

Все потому, что я дырки не умею зашивать. Даже в невидных местах. Я как-то выше этих невидных дырок и стрелок. Поэтому колготки я часто и с удовольствием выбрасываю. Я бы даже сказала – не просто с удовольствием, а с чувством некоторого превосходства над такой вечно необходимой вещью как колготки. Дырявые чулки – не исключение – в помойку. Одна незадача – второй чулок, как правило, целый. И его – жалко. Жалко этот нежный, шелковистый, мягко блестящий, льнущий к ладоням, икрам, бедрам чулок с затейливым кружевным верхом и вечно_неповторимым_оттенком. Они лежат потом на всякий случай – вдруг я куплю когда-нибудь такие же, порву, а тут…! Но «такие же» я не покупаю никогда. И на нижней полке шкафа, в розовом картонном пакете с черными шелковыми ручками скучает без надобности ворох из прелестнейших, игривейших деталей женского туалета. Весь этот ворох непарный. Так и лежит. Зачем?

Хотя, вдруг что… война, опять же.

Коробки из-под обуви тоже храню. На шкафу и под кроватью. Еще на антресолях. И на верхней полке стенного шкафа в коридоре. Не так уж много места занимает эта коробочная история, если учесть катострофичное количество, собственно, обуви. Принесенной когда-то в этих самых коробках. Подразумевается, что в определенное время года неносимая обувь будет раскладываться мной по соответствующим картонным местам (согласно плацкарте (с)), но обувь не раскладывается, а валяется по всему дому ровным слоем, создавая неповторимый холмистый рельеф. А коробочки всё же я не выбрасываю. Иначе где я буду хранить босоножки зимой, а сапоги летом? Так и лежат. Пустые. Зачем?

Хотя, вдруг что… война, опять же.

Для меня вообще подвиг разобрать письменный стол, перебрать кейс с косметикой и расстаться, после многочисленных вздохов, с опустевшими патронами из-под помады и золотыми-синими-черными-серебрянными тюбиками засохшей в ненадобности туши. Жалко затейливые коробочки из-под всяких штук, ленточки от подарков, футлярчики от использованных теней и румян с целым зеркальцем, жалко трогательные и уродливые сувениры - стыдливые подарочки, которые прячу с глаз долой, но сентиментальное сердце не дает выбросить. Жалко черновые куски уже написанной диссертации, школьные и университетские тетради, устаревшие морально учебники. Я от всего этого постепенно или при случае – сразу, избавлюсь! Потому как – ненужное и мешает. Но пока храню. Так и лежит. Зачем?

Хотя, вдруг что… война, опять же

Еще – вот уж глупость непроходимая – храню все чеки и бирки от одежды за последние лет сто. Зачем, о_господи_боже_мой, зачем…?

Эти мерзкие чеки и бирки – следы моей злостной расточительности – давно покинули пределы отведенной им коробки и расползлись по письменному столу, комоду, и прочим потайным ящикам. Я их отлавливаю и выбрасываю по одному. А в массе – бережно храню. Хотя закончились уже все мыслимые и немыслимые гарантии. Так и лежат. Зачем?

Хотя вдруг что… война, опять же.

Но чеки, бирки, флаконы и пакеты – это ерунда. Это пустяки. Пустяки по сравнению с моей главной страстью. Мне стыдно в ней признаться. Моя тайна ужасна. Ужасна и глупа.

Я не выбрасываю стеклянные банки…

Такие, с закручивающимися крышками. Из-под маринованных огурцов и помидор в собственном соку. Из-под баклажанов и маслят - тоже не вбрасываю. И Одному Важному Человеку не разрешаю. У меня прямо истерика начинается, когда я вижу, как он пытается выбросить пресловутую банку. Пытается – это потому что я бросаюсь на эту несчастную банку грудью, отнимаю и со слезами в голосе верещу что: «Вот я же просила не выбрасывать! НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ банки!!!» Зачем? Они мне нужны. Просто жизненно необходимы все эти банки по 300, 500 и 1000 грамм. Иногда банку спасти не удается, и тогда я сокрушаюсь еще полчаса кряду. Но чаще банка, в силу этой самой жизненной необходимости бывает спасена и тогда киснет вместе с крышкой в раковине еще неделю. Потому что я – НЕНАВИЖУ мыть банки из-под всякой снеди. Их, бывает, моет сердобольный Один Важный Человек.

 Зачем мне эти мытые банки?

На прошлой квартире их накопилось на балконе две глубокие картонные коробки. Я стыдливо и тайком вынесла их в подъезд во время переезда. Выкинуть не поднялась рука – может, они кому-нибуди пригодились? Хочется верить, что так.

Отчего такая жадность и страсть к этому выеденному предмету? Ведь я не ребенок войны. И с детства живу в большом достатке. И родители мои всегда выкидывали эти самые банки. А если была в таковых нужда – просто ехали и покупали. А мне вот и нужды в них нет. Хотя, однажды, в виде неоспоримого аргумента, вырывая из рук Одного Важного Человека очередную стеклотару, я сочинила, что буду закатывать в эти банки что-нибудь вкусное и полезное. Будущей осенью. И бессовестно пользовалась придумкой весь год.

Осенью пришлось выполнять обещанное. Я достала рецепт и две ночи жарила-парила-и катала баклажаны. Две ночи! Десять литров… Пятнадцать банок…  Адский труд. Адский.

А рецепт был такой:

Баклажаны (килограммов около четырех) порезать на толстые кружочки, поместить в раствор соли на пять минут (2 стакана  на 3 л. воды), вынуть, дать рассолу стечь и обжарить на растительном масле.

Лук (с килограмм) – нарезать, обжарить.

Морковь (полтора) – натереть, обжарить.

Томаты (тоже – полтора) натереть на терке (то еще удовольствие!). Нагреть до кипения и уварить до уменьшения объема вполовину.

Чеснок (грамм стопятьдесят) замочить на 2 часа в холодной воде, а затем – мелко нарезать.

Зелень (петрушку - бооольшой пучок) – нарезать тоже.

Все составляющие, а также перец горошком, перемешать и поместить в кастрюлю. Нагреть до кипения.

В сухие, подогретые банки (стерелизованные!!) сложить все, что сварилось. Банки накрыть прокипяченными крышками и установить в стерилизационную ванну с водой, нагретой до 60-70 градусов. Ванны, как раз у меня не накопилось, в отличие от банок – ваннами стали пятилитровые кастрюли – тоже ничего.

Время стерилизации при 100 градусах для 500 гр. банок – 50 мин., для литровых – 90 минут.

Сразу закатывают.

Я же говорю – адская работа. Адская.

Но страсть к банкам пересилила.

Потому что – вдруг война, опять же, а тут – банки, вот они.

 

sulamita: (Default)
Шершавые, ширкающие, равномерные звуки – нет ранним утром ничего слаще, чем досыпать под эту дворницкую музыку, под это сонное вальсирование.

Иии… раз, два, три.
Раз, два, три.
Раз, два, три.
ЗшшширррШШ
ЗшшшиРрршшш
ЗшшШиирШШ

Скряб-скряб-скряб

И я с детства ловлю сквозь сон, лицом в подушку, этот каждоутренний, ранний вальс:
Скрябающий, приглушенный тяжким снегом, с лопатными аккордами и частыми паузами – зимой, сквозь форточку;
Легкий, шуршащий и ровный, взбегающий такт за тактом к моему балкону настежь – летом.

И я вижу нежные, облачные сны, потому что слышу – на земле все хорошо, там дворник и скоро вставать.

А что может быть слаще утром, чем доспать еще чуть-чуть, хотя давно пора просыпаться…

Милый Дворник, музицируй подольше (а я пока посплю)
sulamita: (Default)
Кресло было дрейфующим плотом.
Я на нем - свернувшись калачиком и в шарф - кэролловской алисой с будущей шахматной королевой (белой? черной? полосатой!) на коленях.
Сквозь плач и торжественный грохот скрипичных концертов отсвет полироли растаявшего в темноте шкафа казался из-под-шубным светом Нарнии.
Но я и ног не спускала - будучи пытливым ребенком, но послушным персонажем из другой (какой?.. но другой!) сказки....
Уснувший утренний Фицджералд и мертвый уже Гетсби-Гетц скрывались под диваном.
Приведенные в действие с помощью экспроприированного у датской старухи огнива "предметы декора" устроили театр теней над комодом. Давали драму.

И мне все казалось - гори этим самым пламенем, пахнущим воском, ванилью и сожжеными в воздухе нотами все вокруг - так и буду сидеть в этом самом углу в углу кресла, закутавшись по уши в километр шелка, протягивая к горящему волшебному шкафу, полыхающему театру над комодом и собственно - комоду, утренне-смятой постели с прыгающим огнем на подушке, вытяннутые - натянутые тонкокостные ноги с балетно-напряженными икрами и сухожилиями, грея над разрушениями вывернутые ступни, настороженно ожидая взрыва невключаемого 2 года телевизора.....

Размятое земляничное детство, столь заманчивое на завтрак, уплывало в расстаявшем сахаре по белому фарфору.
Я взрослела с помощью бутылки игристого, белого - брют, номерной, шестнадцатилетняя выдержка - как раз на эти (плюс к утренним, детским) шестнадцать лет.
Дрейфуя на кресле, прихлебывая год за годом из белой, огромной, утренней чайной чашки.

P.S.
Один Важный Человек включив свет выключил одиночество, отменил пожар и скрипичный концерт, задернул театральный занавес, повесил в Нарнию мою юбку и снял с плавучей креслянной глыбы меня - утопившегося в шампанском котенка не успевшего довзрослеть буквально на два пальца оставшихся в бутылке.

Profile

sulamita: (Default)
sulamita

January 2013

S M T W T F S
  1234 5
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 09:12 pm
Powered by Dreamwidth Studios