Шёлк

Jan. 5th, 2013 05:00 pm
sulamita: (двое)
Запах дорогого прокуренного, вычищенного, выхолощенного, гостиничного номера, где в воздухе уже пролит брют.

Шёлк первого, гладкого глотка шампанского.
Шёлк еще нежного , горчащего поцелуя.
Шёлк кожи под пальцами.
Шёлк пальцев под поцелуями.
Шёлк порванных чулок.
Шёлк выдоха.
Шёлк вдоха.

Несколько часов вдвоем, в перемешанном воздухе из  табачного дыма, сумерок, шёпотов, стонов, смеха, и единичном стуке об пол откушенного, укатившегося яблока.
sulamita: (Default)
Весна толкает ладонями в грудь, заставляя жадно хватать воздух из открытых по всей квартире окон.

Не выправляю волосы из-под поднятого воротника куртки. Бегу, подпрыгивая, и они, в этой несвободе, подпрыгивают на макушке в такт хлопающей по бедру сумке. В сумке записочка. Один Важный Человек спрятал её в посудомойке,чтобы я нашла утром. Сегодняшний талисман.

Лениво перебираю в голове весенние хлопоты - вымыть бы огромные наши окна, заказать уже шторы, перебрать чечевицу, да посадить десять кустов роз. А вместо этого рисую мелками на асфальте, пускаю мыльные пузыри, играю в догоню-догоню и целую крошечные ладошки. 

И вот уже раз - и лето!
sulamita: (за окном)
Почти во мраке, при сказочном свете маленькой лампы, занята лучшим делом, что есть в целом свете - наряжаю ёлку.

Высокую, разлапистую, густосмолистую, с толстыми, колкими, пружинистыми ветками, которые шутя выдержат всю мою коллекцию новогодних игрушек. Игрушки старинные, хрупкие, мятые. И нитки у них уже давно неопределенного цвета времени, короткие, путанные, в узелках, вот-вот разъедутся под пальцами в ничто. Я их расправляю аккуратно, примериваюсь на ветку, смело засовываю руки в колючее, распяливая пальцы, стараясь не уронить игрушечные мои драгоценности. 

Это наше чудо-дерево. Уходящий год исполнил все наши главные мечты - мои и Одного Важного Человека. Подарил нам все возможные подарки. И эта ёлка - последнее из череды чудес. Все эти годы, больше чем о важном, мы мечтали вот об этой ерунде - как в свой большой дом купим не маленькую, лишь бы поместилась, а настоящую, живую, огромную ёлку. Как Один Важный Человек выберет ее, притащит, вместе со снегом и холодом улицы, домой. Как я достану свои игрушки и, наконец, развешу их все-все-все. Как мы будем есть мандарины и наряжать ее ночью, шепотом, вдвоем. Тихо-тихо. Чтобы не разбудить ту, что увидит завтра утром это чудо-дерево первый раз в своей жизни.
sulamita: (Default)
Пролог

Моя мама - маленькая девочка. Она записана во все библиотеки в округе. Чтение моей бабушкой, при наличии 4 детей и одной няни, приравнивается к безделью и маленькую маму регулярно выволакивают из-под стола, где под скатертью с бахромой, длинной до пола, она втихаря предается тяжкому греху - праздности. И читаетчитаетчитает.

Моя мама - большая девочка. Учится и работает на трех работах, чтобы хватало на замшевые австрийские сапоги, афганскую дубленку и книги. Дубленка одна. А книги во всех углах. Она и выходила замуж с таким приданым - чемодан с моднейшим заграничным барахлом, шкатулка с кольцами, связки с книгами и портфель с дневниками и пачками писем от юношей и друзей по переписке. Портфель вскорости ритуально сжег папа, кольца "проели" в самое тяжелое время, а у дубленки я лет в пять отпорола маленький кусочек рукава, чтобы сшить кукле замшевые туфли.

Я - совсем крошечная. Мама с папой делают сами ремонт в квартире. Спят потом еще несколько лет на полу, потому что на все деньги покупают для меня немецкую детскую, итальянские туфли, пресловутые афганские дубленки и смешные шубки из горностая. И книги. Много книг. Собственно, даже для покупки дефицитной роскошной детской вне очереди, с черного хода прекрасного и пустого мебельного магазина, в ход пошли книги - несколько собраний сочинений в хорошем издании. Добытых с помощью взятки из канистры армянского коньяка у директора другого прекрасного магазина - книжного.

И начиная с самой первой квартиры, той, где делался ремонт совсем молодыми мамой и папой и заканчивая их нынешним загородным домом, через все квартиры, через каждое наше жилье, кочевала с нами огромная, разрастающаяся библиотека. Я и стен-то нигде не помню - помню только книжные полки, которые, как толстый слой глазури, покрывали ровным слоем весь периметр.

Сцена 1-я. Буквы.

Мне один год или что-то около того. Я еще не умею ходить и есть подозрение, что из принципиальных соображений. Зато умею говорить простыми предложениями и со мной легко договориться.

Не наигравшиеся мама с папой в восторге от не надоедающей забавы, говорящего человечка. Тем более, что к году был освоен еще один фокус - я узнаю и показываю буквы. Мама не обольщается, так как понимает, что ребенка, как маленькую обезьянку, можно обучить показывать что угодно. Малышам не принципиально во что тыкать пальчиком под восторги взрослых - в "где у киииисы нооосик?" или "покажи у мааамы глазки" или, вот как я, в "букву Щ" и "букву О".

Но папа тщеславно решил не останавливаться на достигнутом - ведь если ребенок знает буквы, то почему бы ребенку не начать читать? Препятствий в этом замечено не было и папа взялся за мое обучение чтению с прытью молодого неофита. Долгими вечерами он упорно раскладывал передо мной кубики с буквами, писал на бумаге, тыкал в азбуку и развешивал буквенные магниты на доске.
Наш ежевечерний диалог выглядел примерно так:

- Доченька, это какая буква?
- Мэээ
- А это?
- Ааааа
- ?
- Мэээээ (игра не теряла для меня прелесть новизны)
- А это?
- Ааааа
- И что вместе получилось?

.... Пауза. Мой снисходительный взгляд папе, который не знает таких очевидных, элементарных вещей. И наставительно:

- Папа, получилось вместе Мэ-и- А, Мэ-и-А.

Занавес.


Сцена 2. Слоги.

Собственно, процесс обучению чада чтению поцвел-поцвел, да и скукожился, не принеся плодов и лишив родителей потенциальной возможности показывать годовалое дитя в цирке и на конференциях - только сегодня и только сейчас - барабанная дробь - читающие младенцы.

Впрочем (тут уже мои, сквозные с родительскими, воспоминания), меня кроме книг ничто не могло занять на часы. Достаточно было посадить рядом с привлекательной стопкой или открыть книжный шкаф, откуда я, с замиранием и неизменным восторгом, доставала и доставала свои богатства с нижних полок. И можно было часа два спокойно заниматься своими делами.

Мне три года. Точнее - около четырех. Мама с папой вынужденно оставляют меня у бабушки. С запасом платьев, кукол и любимой желтенькой собачкой. У бабушки я остаюсь очень редко.  На три дня - никогда. Все три дня бабушка обыравет телефон, рассказывая маме в междугородних разговорах о том, какая она "плохая-мать-не-оставила-ребенку-игрушек-она-играет-с-моей-газетой-Труд-и-Правда-приедь-немедленно". Мама знает любовь бабушки к утрированию и выгодному изложению фактов. И то, что игры с Правдой еще никому особо не вредили.

Через три дня, меня, трехлетнюю, балованную, соскучившуюся, капризничающую, забирают домой. К вечеру я в истерике - не хочу есть ложкой сама, не хочу одеваться-раздеваться-купаться, кидаюсь любимой желтой собачкой и совершенно очевидно, что бабушка кормила меня с ложечки, сюсюкала и доставала луну с неба, лишь бы я не мешала смотреть новости каждые три часа.

Первый раз в жизни я получаю строгий выговор и первое же наказание - посидеть одной в комнате и успокоиться.

Сначала из комнаты где я, несносная трехлетка, "успокаиваюсь", доносится демонический вой и яростные вопли, потом рев, потом опять вой и в заключение - безутешные рыдания. Мама в это время ревет на кухне - она соскучилась и ей меня страшно жалко. И себя жалко тоже. И непонятно куда делось ангельское дитя, на которое до этого дня ни разу не пришлось повысить голос.

Первый спохватывается папа. Сквозь мамины слезы слышит, что рев в комнате прекратился. И доносится что-то странное. Очень странное.

На цыпочках подкравшись, родители по-очереди подглядывают за мною в щелочку. Я сижу посреди комнаты на коленях, к ним спиной. И тихо, горько, безостановочно причитаю. И немножко так киваю себе в такт головой.

- Что это с ней? 
- Я не знаю... Причитает чего-то...
- Молится что-ли?
- Похоже... Только она ж этого не умеет и не знает. Ей три года.
- Почти четыре. И плачет...

Тут мама заплакала снова:

- Я знаююю что нееей... Я ее отругала в первый раз в жизниии и в комнату посадилаааа... Она от этого расстроилась и, наверное, сошла с умааа.... И зачем я ее ругалаааа.....

Причитания не преращались и было очевидно, что я сошла с ума окончательно и бесповоротно, в следствие разлуки с родителями и жестокого обращения с ребенком, то есть со мной.

После недолгого совета было решено осторожно войти и посмотреть поближе на масштаб бедствия. Мама, как врач, боялась спугнуть (и что вдруг я правда сошла с ума и буйная), чтобы не усугубить мое, и без того плачевное состояние. Плачевное - в прямом смысле.

Папа на цыпочках подкрался поближе. Обошел меня, стоящую на коленях перед огромной книгой, которую я не в силах была сама удержать в руках. С обиженными подвываниями, я, плача, сама себе, вслух читала утешительного "Морозко":

- Теплооо ли тебе дееевицааааа... теплоооо ли тебе крааааснаааяяяя....

Собственно, так родители узнали, что я умею читать. Сама. Занавес.


Сцена 3. Слова.

С тех и до этих пор - вакханалия чтения. Запойного.

В первом классе, чтобы я не умничала и не мешала читать другим детям, мне, на уроках чтения разрешили читать что угодно и я носила в школу в портфеле толстенный том сказок Джанни Родари. С этого момента чтение стало синонимом тяжкого греха - праздности.

Праздности мне сладко предавалось везде. В итоге сами запоем читающие родители были вынужденны объявить запрет на чтение в ванной, за едой, в туалете, вместо сна и учения уроков. Поэтому книги при них исчезали фокусным образом:

Чтобы не застали с книгой за супом или в кровати - ловким жестом увесистый том летел в щель между кроватью и стеной и между стеной и диванчиком в столовой. Потом так же ловко оттуда доставался. Мама знала про эти тайники и разгребала их раз в пару месяцев.

Чтобы не застали с книгой вместо уроков - всегда был выдвинут ящик стола, в котором и лежало читаемое, задвинуть и принять невинный вид - доли секунды. Про стол мама догадывалась. Как и про то, что когда я занимаюсь музыкой, то ставлю книгу поверх нот и читаю, бездумно барабаня по клавишам изображая тупые этюды Черни все два часа. Как я умудрилась закончить музыкальную школу одному Боженьке известно.

Чтобы не застали в туалете (а родители пристально следили иду ли я туда и оттуда с пустыми руками) - книга пряталась под рубашку, прижималась к животу (ой-ой-ой, как прихватило!) и тайно заносилась. А потом,перед выходом,  очень тихо пряталась в верхний ящик стенного шкафа, закрывающего трубы. Слева от большой коробки с лампочками, в маленькой уютной нише.

Через много лет папа проболтался, что все эти годы он хранил в этом шкафу заначки с огромными суммами. Справа от коробки с лампочками. В уютной нише.
Зеркальные тайники друг друга мы так и не обнаружили.

На самом деле в этой сцене должно было быть смешное повествование о том, как в нежном возрасте я с помощью печатного слова приобщилась к знаниям о сексе, эротике и прочих пикантностях. Но как-нибудь отдельно. А другой раз. Может быть. Занавес.

P.S. Замуж за Одного Важного Человека я выходила с таким приданым: чемоданы с барахлом, шкатулка с кольцами и несколько коробок с книгами, не мамиными-папиными, моими собственными. Коробку с письмами, помня о сожженном портфеле, я предварительно спрятала где-то у родителей в доме. Что, впрочем, не помешало Одному Важному Человеку в порыве ревности и собственничества взломать как-то мою почту. Колец в шкатулке сильно приумножилось. А личная библиотека разрослась до размеров отдельной комнаты. Стоит ли добавлять, что конечно же есть кому сшить замшевые туфли всем куклам из рукавов моей дубленки.

P.P.S. За то, что про-чтение было наконец записано Спасибо тому, кто в ночных про-книжных разговорах спросил меня как я научилась читать.
sulamita: (My_Sweet_Rose (John William Waterhouse))
Ровно четыре года назад я еще не ложилась спать. И так же, как нынешней ночью, Один Важный Человек был не рядом. Но я знаю, что как и без малого полторы тысячи дней назад, он думает обо мне именно сейчас. И проведет, держа за руку, и через эту ночь тоже. Как проводит ночь за ночью. Каждый раз. Близко ли он. Далеко ли.



Люблю. Как тогда. И еще по-другому.


Твоя. День за днем. Ночь за ночью.

Держи меня за руку. Веди через ночь. Через день. Через месяц. Через год. Год за годом.
sulamita: (двое)
Утром Один Важный Человек уходит из кровати в квартирные сумерки по будильнику. И я подгребаю под себя в полусне его подушку, мягкую несопротивляющуюся кошку и середину кровати. Зарываюсь в одеяло и вью из всего этого гнездо.

Перед самым уходом Один Важный Человек возвращается в спальню тихо как может, чтобы не разбудить.

Все равно просыпаюсь от его громких утренних запахов - мяты, крепких духов, табака, меха, шелка, глаженого хлопка, шерсти и его собственного, еще сонного, неповторимого... Но притворяюсь спящей в ожидании когда он, склонившись надо мной большим, ищущим детеныша животным, разгребет мой висок, или щеку, или макушку, или краешек губ из-под вороха из одеял и кошки. И поцелует. Сначала тихонько и утрене, на прощанье. А потом, не удержавшись, мелко и часто, много-много раз, приваливаясь плечом, загребая меня вместе с подушкой, обдавая меня большой, разлапистой нежностью, невозможностью расставания, пусть даже до вечера.

Я засыпаю, как только хлопает дверь. Но досматривая путанные утренние сны я счастливо чувствую его поцелуи на своем виске, или щеке, или макушке, или краешке губ. И ношу потом их присутствие с собой целый день. До самого вечера. Пока их не вытеснят поцелуи новые.
sulamita: (Default)
Осень все не отпускала.  Хотя ей бы, кажется, давно пора уходить, расцеловав на прощанье дождями. До сегодняшнего утра. Я проснулась от того, что в открытое  с весны окно наконец запахло морозом.

Вечером, как прощальный подарок от осени, Один Важный Человек принес мне в теплом кармане, который так сладко пахнет табаком, духами, металлом и нежностью его рук, горсть свежих каштанов.

И мы хрупали  в кровати их нежные шкурки, такие тонкие и упругие, чуть пружинящие под пальцами. Расколупывали матовые ядрышки цвета лежалого белого шелка и запивали сладковато-ореховый, такой осенний, чуть грустный и ласковый каштановый вкус молодым сидром из французских розовых яблок. Тем самым сидром, к которому кроме каштанов, как ничто другое идут сыр бри, запеченый паштет с лаковой корочкой, хрустящий багет, поцелуи, крошки в кровати и уходящая осень.

А скорлупки молодых каштанов, если погладить изнутри пальцем - шерстяные, с нежным пуховым мехом, таким, который бывает на пузике у трехнедельных щенков...

Разложила скорлупки во все карманы, чтобы гладить пальцем шелковую каштановую шерстку до самой весны и улыбаться тому, о чем знает только осень, раздающая свои каштановые подарки.
sulamita: (My_Sweet_Rose (John William Waterhouse))
Осень переливает через край любовь.
И все вокруг полно ею, как горсть ладони, опущенная в воду.
И я полна ею тоже. 
sulamita: (двое)
Заешь ли ты...

...о том, что даже когда Ты далеко, Ты ближе всех ко мне. Особенно теперь...

...о том, как я всегда держу Тебя за руку, даже когда Ты меня не держишь...

...о том, что я знаю, что Ты утром подумал обо мне раньше, чем я проснулась и подумала о Тебе...

...о том, как я веду бесконечный внутренний монолог, мысленно рассказывая Тебе обо всем, что вокруг и внутри меня...

...о том, что если я сплю одна, то обнимаю подушку, так велика моя желанная привычка обнимать Тебя...

...о том, как хочется мне каждую секунду без Тебя быть с Тобой...

... о том, что самое может быть главное в жизни, это иногда прижаться к тебе и молчать. Или даже просто быть в одной комнате, в пределах протянутой руки...

...о том, как хочется сейчас мне протянуть руку и дотянуться...

... о том, что даже когда я искренне не желаю, не хочу твоих прикосновений, то еще больше я хочу чтобы Ты меня обнял...

... о том, как каждый раз мне кажется, что я не могу любить сильнее, но с каждым днем люблю тебя еще немножечко больше...

... о том, что я знаю, что Ты все это знаешь.

Как я знаю твой голос, твой запах, всего тебя.
sulamita: (Default)
И боком, и спотыкаясь, и смущаясь, и злясь, и отступая, весна все пытается войти в распахнутые каждым, в ожидании, двери... И все не заходит, и мнется на пороге...

И только я не жду.

Потому что она со мной. И во мне. И во всем вокруг - в запахе новых туфель в коробке и зеленой спаржи на льду, в холоде открытого балкона, в теплоте и нежности рук Одного Важного Человека, в ласке шелковых шарфов, в звонках мамы и в трогательных листочках проснувшейся оливы. И в моих беспричинных улыбках.
sulamita: (Default)
Может от того, что мыслями я уже в году следующем, к его наступлению неожиданно оказалось все готово.

И вот за пять ночей до Новогодней Ночи уже придуман, куплен, тайно протащен домой и запрятан в мой шкаф (тсссс!!!) подарок для Одного Важного Человека. И, судя по таинственному и довольному выражению Его лица, мой подарок тоже уже спрятан в его шкафу (но я, конечно, об этом не подозреваю). Уже есть добытая мной елка - маленькая, живая, в горшке и странно пахнет... Один Важный Человек периодически высказывает соображения на счет того, что елки не могут пахнуть... ээээ... кошками, в самом худшем смысле этого слова. Но эту ее странность мы как могли скрасили печеньями, бусами и крашеными в ручную деревянными игрушками. Жаль, что печенья после висения на этой странной елке есть вряд ли будет возможно.
Зато возможно будет съесть много всего вкусного. Вернее - мало. Но все равно не могу не похвастать!
Будут брют и черная икра - это святое!
Мой Оливье - с крабовым мясом, икрой, раковыми шейками, четырьмя видами мяса и ланспиком, заправленный домашним прованским соусом - делать и есть его полагается исключительно с 31 декабря по 31 января.
Утка, маринованная в медово-мятном соусе, с яблоками и черносливом. Запеченная до тонкой хрустящей корочки. А к ней три соуса - брусничный, сливовый и упомянутой медово-мятный.
Еще будут зеленые овощи (спаржа, артишоки, брокколи и стручковая фасоль) и молодой запеченый картофель с розмарином.
Десерт будет странный, но забавный - итальянская шоколадная колбаса. Хотя, Один Важный Человек упорно протестовал, но в вопросах сладкого его голос не учитывался.
Зато его голос учитывался, когда он попросил, чтобы в эту ночь мы были вдвоем. Как и все предыдущие новогодние ночи, кроме последней. Потому что когда мы вдвоем, это самые лучшие ночи...

P.S. Надо признать - шоколадная колбаса получилась преотвратительная, есть ее не представлялось возможным не смотря на канувшие в колбасную лету стакан превосходного выдержанного рома (Один Важный Человек к счастью не в курсе дозировок), упаковку савоярди, плитку отличного горького шоколада, кулек миндаля и ночь с 30-го на 31-е. Дрянь колбаса одним словом. Поэтому ее рецепта, авторства пройдох-итальянцев, здесь не будет. Хотя, надо бы привести его в назидание потомкам... Никогда, дети, слышите, никогда!, не готовьте сласти по этому шарлатанскому рецепту и не переводите ром мужа на сомнительные эксперименты!
С новым годом!
sulamita: (двое)
Один Важный Человек спит, как спят в дождь все счастливые мужчины.

А я сторожу его суровые сны и начало первого дня нашего седьмого года.

И вспоминаю как шесть лет и чуть меньше суток назад, холодный, сухой, напряженный воздух был словно электричеством наполнен, натянут неясным ожиданием. Как всегда бывает перед перед первым снегом. Или любовью...

И был снег. Хрупкий и сухой.
И Один Важный Человек.

И через несколько минут, я знаю, Он вынырнет из счастливых глубин своих снов и, обняв пустоту возле себя, тревожно спросит у темноты: "Маленький, ты где? Ты почему не спишь?"
И я привычно отзовусь: "Большой, я здесь, просто вставала попить..."

Просто долго объяснять уже уснувшему ему, что я не сплю, как не спят в дождь все счастливые женщины...

je t'ame...

Oct. 3rd, 2009 12:35 am
sulamita: (двое)
У меня сейчас нет возможности много писать, зато есть возможность много думать. Я вообще очень люблю подумать или помечтать.

Наверное, нужно думать о важном. Или нужном. Или полезном. Но я как-то чаще думаю о том, что я люблю...

Вот и сегодня утром, пока я лежала в ванной и смотрела, как мелкий жемчуг пузырьков минеральной воды облепляет меня гроздьями крошечных рыбок и плавно покачивается, если осторожно пошевеливать ногой, чтобы не спугнуть, и все думала, как я люблю, когда...

Когда возвращаюсь домой поздно-поздно, а Один Важный Человек уже ждет меня (а не я его, да!) и наливает мне ванну. Или когда Он с видом важным и домовитым "готовит" ужин, потому что даже переготовливать за ним в первом часу ночи я тоже люблю.

И еще я люблю, когда долгим-долгим вечером можно протянуть из-за лэп-топа не глядя, в воздух, руку и тут же она крепким мостиком соединится с такой же протянутой рукой Одного Важного Человека.

И когда он ловит мою ступню и прячет ее в своей ладони, и нежит, и щекочет, и удивляется, почему мне не щекотно, у перебирает пальчики, и мнет ее, и обувает в теплый носочек я тоже очень люблю.

Еще люблю когда Он крайне серьезно и таинственно готовит мне сюрпризы большие и маленькие, выспрашивая "незаметно" у меня всякое ему для этого сюрприза нужное. И еще больше люблю Его счастливое лицо, когда сюрприз, хоть он давно и перестал им быть, удался.

Люблю, когда заманив меня на узенький диван после воскресного завтрака и положив себе под бок "на минуточку, а потом пойдем гулять, куда захочешь", усыпляет меня, плененную, в своих тесных объятиях. И поворчать, очнувшись от четырехчасового обморока такого вот воскресного обнимательного сна я тоже очень люблю. И надуться, и бубнить, что "вот-день-закончился-всё-проспали-как-всегда" и спешить, и скорее потом собираться, и выскакивать держась за руки в опускающиеся пологом сумерки, и сразу замедлять шаг, чтобы просто идти, неизвестно куда вдвоем, рука в руке - люблю-люблю-люблю.

И люблю когда Один Важный Человек милостиво соглашается после поздних походов и посиделок не ехать сразу домой, а пройтись вдвоем по ночному городу - просто вдыхать прохладный темный, как глубокая вода, воздух, болтать и молчать ни о чем, слушать наши гулкие шаги, и смеяться над всяческими пустяками, и подпрыгивать, меняя шаг, пытаясь попасть в ногу, и целоваться каждые пять минут, как будто в первый раз, потому что целоваться я люблю больше всего!

Хотя нет, больше всего я, кажется, люблю делить долгие путешествия с Одним Важным Человеком, свои впечатления, свою усталость, свои открытия, свои сны, свою болтовню и свое молчание...

Люблю, когда он сидит напротив меня в ресторане и люблю улыбаться ему через стол...

И танцевать я как-то особенно люблю именно с Ним. Особенно вальсировать, пока от легкости не закружится голова. Или по кошачьи, чувствуя телом сложный ритм, мягко переступать под мурлыкающий джаз. Который я так люблю.

Еще люблю, когда в кинотеатре ручки между сиденьями поднимаются - тогда можно держаться за руки, прижимаясь к Нему плечом и боком или, если фильм особенно долгий положить ему на колени ноги или вообще свернуться калачиком - калачиком я особенно люблю.

Люблю разговаривать с ним о важном. И глупости говорить я тоже люблю только ему. Ему - можно.

И люблю, когда он смеется.
И люблю его смешить.
Впрочем, посмешить я вообще люблю.
Но Одного Важного Человека особенно. Особенно люблю.
sulamita: (Default)
Один Важный Человек отправляясь в путь, оставлет меня наедине с ночью.
Без него я оттягиваю момент засыпания почти до рассвета. И, укладываясь клубком посреди, слишком уж большой для меня одной, нашей узкой кровати, я симулирую его присутствие из подушек у себя за спиной и под коленками - мне важно, чтобы меня обнимали во сне и чтобы было куда закидывать левую ногу. Но даже подушки и насильно засунутая под одеяло, фукающая от возмущения, Принцесса Пирлипат, не спасают меня от чувства одиночества. Особенно острое перед рассветом.

И как только, мелькнув растворяющимся в акварельном сумраке заканчивающейся ночи хвостом, Принцесса Пирлипат выскакивает из-под одеяла, я выскакиваю тоже и прилаживаю свою бессонницу к чему-нибудь требующему немедленного вмешательства.

Перед сегодняшним рассветом я делила ночь с коробкой клубники. А чтобы для клубники ночь не кончилась слишком уж быстро, ей была уготована судьба в достойной компании со сметаной и творогом. Вместе со мной, творогом и клубникой, последний предрассветный час разделили три яйца, лимон, сахар, ванильный стручок и немножко манки. А Принцесса Пирлипат бессовестно уснула на моем шелковом платье в маках и линяла на него во сне до самого полудня.

А пока мы с клубникой дожидались сонного рассвета, были взбиты три яйца и немножко сахара. И щепотка соли была взбита тоже. И манка - буквально две ложки. И ваниль. И щепотка цедры с пятью каплями лимонного сока.  И весь творог, который нашелся в холодильнике коротал время в той же миске. А потом они все вместе перекочевали в смазанную маслом толстую форму и отправились в духовку. А я осталась наедине с клубникой и растрепанным Набоковым на "Других берегах". До рассвета оставался уже немножко обкусанный час. За этот час клубники сильно убавилось. Зато получился соус, который, впрочем, просто притворялся соусом, пользуясь моей сонной, предрассветной близорукостью и неразборчивостью в компании. Потому что в приличном обществе его за соус отродясь не принимали - ну какой же это соус, так, сметана взбитая вилкой пополам с недоеденным Одним Важным Человеком сгущеным молоком (а его-то я, уж ни при каких обстоятельствах в компанию не принимаю, разве что в вареном виде и то в порядке исключения).

И как только я стала крутиться у окна, приманивая рассвет, впору было уже крутить носом от вкусных запахов - вся честная компания явилась ко мне на подоконник уже в виде достопочтенной творожной запеканки - ждать рассвет, сплетничать о соусе, который вовсе и не соус и остужаться.

И рассвет наступил!

Наступил со всей клубничной радостью и яркостью еще не ушедшего лета. И я отправилась спать, потому что в компании с утренним светом и звуками дворницкой метлы за окном я засыпаю очень хорошо, хотя на утренний свет не закинешь коленки. Но обниматься он умеет не хуже Одного Важного Человека и мамы.

А творожник остался на подоконнике, густо намазанный сверху сметанно-сгущенным соусом, который и не соус вовсе и утыканный всей клубникой, что осталась до рассвета - ее как раз хватило.

sulamita: (Default)
Полосатая усатая Принцесса Пирлипат упрямо и смело выходит на балкон, но в тот же момент небо в окне прошивает молнией и она таким же размеренным и смелым шагом быстро возвращается в комнату. Пройдя пару шагов всеми четырьмя лапами, разворачивается, и с серьезной мордочкой идет обратно.

Сегодня ночью, все время, что шел дождь, Принцесса Пирлипат и молнии возвращались на балкон через каждые восемь кошачьих шагов, один разворот и один упрямый вздох.

А потом смеющиеся люди закрыли балкон, спрятали за шторами молнии, выключили дождь и свет и разрешили играть в кровати в любимую игру из ног и рук изображающих диковинных диких зверей, в битве с которыми Приннцесса Пирлипат неизменно выходит победительницей, если только не тяпнет случайно Одного Важного Человека за нежный большой палец ноги.
sulamita: (двое)
Самая короткая ночь в году - самая сладкая ночь.
И в единственный темный час, когда неуходящие вечерние сумерки растворялись сквозь чернильную ночную муть в молочных сумерках почти наступившего утра, я видела лишь темный силуэт вырезанный на фоне начинающего зеленеть заоконного неба и чувствовала гладкость и твердость губ и рук Одного Важного Человека, движение сбившейся простыни и сонную влажность ночного воздуха на своей коже.
Ночной час - час наших тайн.
sulamita: (Default)
 Проснулась и поняла что счастлива.
Счастлива этим белым-белым, в голубоватой дымке, днем.
Счастлива белой-белой, с вечера вымытой Одним Важным Человеком,посуде.
Счастлива белому-белому перламутру зубов и просвечивающей коже, отразившихся в зеркале.
Счастлива белому-белому кашемиру, ласкающему тело.
Счастлива белым-белым звездчатым цветам во мне, распускающимся от утреннего голоса Одного Важного Человека в телефонной трубке.
sulamita: (двое)
Самая сладкая зима.
Самая горькая зима.
Зима черная.
Зима белая.
Зима моего одиночества.
Зима нас с тобой.

Мое сердце - яблоко в твой ладони.
Подбрасывай его выше - только лови.
Мои слезы - снег на твоих ресницах.
Тает и скатывается по морщинкам твоих смеющихся глаз.
Моя кровь - рюмка водки в темноте твоей ночи.
Один ледяной прозрачный глоток - горячий комок в желудке.
Мой смех - твой предутренний сон.
Забываешь его, как проснешься.
Мои слова - заиндевелые провода, что везут за собой троллейбус.
В котором едешь ты.

Троллейбус, что едет сквозь день и ночь. Сквозь черную и белую зиму. Сквозь сон и явь. Сквозь горькое и сладкое. Сквозь меня. Сквозь тебя. Везя нас с тобой.

Неизвестный маршрут.
sulamita: (Default)
Один Важный Человек щекотит меня по утрам и сам же смеется так, будто это я нападаю всеми десятью пальцами. Мне не щекотно, но тоже смешно.
sulamita: (двое)
Не открывая глаз, не пропуская сквозь веки скупой и робкий зимний свет, стараясь не шевелиться, я пускаю мурлыканье джаза к себе в смятые простыни. И джаз ступает босыми ступнями, укладывается рядом на еще не остывшую после ухода Одного Важного Человека подушку. И я, совершенно бездвижно, лишь вдыхая и выдыхая музыку, текущую в меня вместе с зимним утром, берегу и продляю остатки этой ночи - наши двойные изгибы и совпадения, нашу наполненность друг другом...
Сложенная лодочкой ладонь под моей горячей во сне щекой...
Мой затылок меж его ключицами...
Его сердце над моей левой лопаткой...
Моя крошечная ступня зажатая его ступнями и уложенные мозаично и ювелирно колени
И другая его ладонь переполненная округлой тяжестью моей груди...
И мое лоно еще хранящее чувство переполненности любовью, темнотой и влажностью густой и тягучей ночи.
Ночи, накануне самой долгой ночи в году, которой закончится это, едва начавшееся джазом и лаской, скудное утро.
Page generated Sep. 24th, 2017 09:12 pm
Powered by Dreamwidth Studios