sulamita: (Default)
Пролог

Моя мама - маленькая девочка. Она записана во все библиотеки в округе. Чтение моей бабушкой, при наличии 4 детей и одной няни, приравнивается к безделью и маленькую маму регулярно выволакивают из-под стола, где под скатертью с бахромой, длинной до пола, она втихаря предается тяжкому греху - праздности. И читаетчитаетчитает.

Моя мама - большая девочка. Учится и работает на трех работах, чтобы хватало на замшевые австрийские сапоги, афганскую дубленку и книги. Дубленка одна. А книги во всех углах. Она и выходила замуж с таким приданым - чемодан с моднейшим заграничным барахлом, шкатулка с кольцами, связки с книгами и портфель с дневниками и пачками писем от юношей и друзей по переписке. Портфель вскорости ритуально сжег папа, кольца "проели" в самое тяжелое время, а у дубленки я лет в пять отпорола маленький кусочек рукава, чтобы сшить кукле замшевые туфли.

Я - совсем крошечная. Мама с папой делают сами ремонт в квартире. Спят потом еще несколько лет на полу, потому что на все деньги покупают для меня немецкую детскую, итальянские туфли, пресловутые афганские дубленки и смешные шубки из горностая. И книги. Много книг. Собственно, даже для покупки дефицитной роскошной детской вне очереди, с черного хода прекрасного и пустого мебельного магазина, в ход пошли книги - несколько собраний сочинений в хорошем издании. Добытых с помощью взятки из канистры армянского коньяка у директора другого прекрасного магазина - книжного.

И начиная с самой первой квартиры, той, где делался ремонт совсем молодыми мамой и папой и заканчивая их нынешним загородным домом, через все квартиры, через каждое наше жилье, кочевала с нами огромная, разрастающаяся библиотека. Я и стен-то нигде не помню - помню только книжные полки, которые, как толстый слой глазури, покрывали ровным слоем весь периметр.

Сцена 1-я. Буквы.

Мне один год или что-то около того. Я еще не умею ходить и есть подозрение, что из принципиальных соображений. Зато умею говорить простыми предложениями и со мной легко договориться.

Не наигравшиеся мама с папой в восторге от не надоедающей забавы, говорящего человечка. Тем более, что к году был освоен еще один фокус - я узнаю и показываю буквы. Мама не обольщается, так как понимает, что ребенка, как маленькую обезьянку, можно обучить показывать что угодно. Малышам не принципиально во что тыкать пальчиком под восторги взрослых - в "где у киииисы нооосик?" или "покажи у мааамы глазки" или, вот как я, в "букву Щ" и "букву О".

Но папа тщеславно решил не останавливаться на достигнутом - ведь если ребенок знает буквы, то почему бы ребенку не начать читать? Препятствий в этом замечено не было и папа взялся за мое обучение чтению с прытью молодого неофита. Долгими вечерами он упорно раскладывал передо мной кубики с буквами, писал на бумаге, тыкал в азбуку и развешивал буквенные магниты на доске.
Наш ежевечерний диалог выглядел примерно так:

- Доченька, это какая буква?
- Мэээ
- А это?
- Ааааа
- ?
- Мэээээ (игра не теряла для меня прелесть новизны)
- А это?
- Ааааа
- И что вместе получилось?

.... Пауза. Мой снисходительный взгляд папе, который не знает таких очевидных, элементарных вещей. И наставительно:

- Папа, получилось вместе Мэ-и- А, Мэ-и-А.

Занавес.


Сцена 2. Слоги.

Собственно, процесс обучению чада чтению поцвел-поцвел, да и скукожился, не принеся плодов и лишив родителей потенциальной возможности показывать годовалое дитя в цирке и на конференциях - только сегодня и только сейчас - барабанная дробь - читающие младенцы.

Впрочем (тут уже мои, сквозные с родительскими, воспоминания), меня кроме книг ничто не могло занять на часы. Достаточно было посадить рядом с привлекательной стопкой или открыть книжный шкаф, откуда я, с замиранием и неизменным восторгом, доставала и доставала свои богатства с нижних полок. И можно было часа два спокойно заниматься своими делами.

Мне три года. Точнее - около четырех. Мама с папой вынужденно оставляют меня у бабушки. С запасом платьев, кукол и любимой желтенькой собачкой. У бабушки я остаюсь очень редко.  На три дня - никогда. Все три дня бабушка обыравет телефон, рассказывая маме в междугородних разговорах о том, какая она "плохая-мать-не-оставила-ребенку-игрушек-она-играет-с-моей-газетой-Труд-и-Правда-приедь-немедленно". Мама знает любовь бабушки к утрированию и выгодному изложению фактов. И то, что игры с Правдой еще никому особо не вредили.

Через три дня, меня, трехлетнюю, балованную, соскучившуюся, капризничающую, забирают домой. К вечеру я в истерике - не хочу есть ложкой сама, не хочу одеваться-раздеваться-купаться, кидаюсь любимой желтой собачкой и совершенно очевидно, что бабушка кормила меня с ложечки, сюсюкала и доставала луну с неба, лишь бы я не мешала смотреть новости каждые три часа.

Первый раз в жизни я получаю строгий выговор и первое же наказание - посидеть одной в комнате и успокоиться.

Сначала из комнаты где я, несносная трехлетка, "успокаиваюсь", доносится демонический вой и яростные вопли, потом рев, потом опять вой и в заключение - безутешные рыдания. Мама в это время ревет на кухне - она соскучилась и ей меня страшно жалко. И себя жалко тоже. И непонятно куда делось ангельское дитя, на которое до этого дня ни разу не пришлось повысить голос.

Первый спохватывается папа. Сквозь мамины слезы слышит, что рев в комнате прекратился. И доносится что-то странное. Очень странное.

На цыпочках подкравшись, родители по-очереди подглядывают за мною в щелочку. Я сижу посреди комнаты на коленях, к ним спиной. И тихо, горько, безостановочно причитаю. И немножко так киваю себе в такт головой.

- Что это с ней? 
- Я не знаю... Причитает чего-то...
- Молится что-ли?
- Похоже... Только она ж этого не умеет и не знает. Ей три года.
- Почти четыре. И плачет...

Тут мама заплакала снова:

- Я знаююю что нееей... Я ее отругала в первый раз в жизниии и в комнату посадилаааа... Она от этого расстроилась и, наверное, сошла с умааа.... И зачем я ее ругалаааа.....

Причитания не преращались и было очевидно, что я сошла с ума окончательно и бесповоротно, в следствие разлуки с родителями и жестокого обращения с ребенком, то есть со мной.

После недолгого совета было решено осторожно войти и посмотреть поближе на масштаб бедствия. Мама, как врач, боялась спугнуть (и что вдруг я правда сошла с ума и буйная), чтобы не усугубить мое, и без того плачевное состояние. Плачевное - в прямом смысле.

Папа на цыпочках подкрался поближе. Обошел меня, стоящую на коленях перед огромной книгой, которую я не в силах была сама удержать в руках. С обиженными подвываниями, я, плача, сама себе, вслух читала утешительного "Морозко":

- Теплооо ли тебе дееевицааааа... теплоооо ли тебе крааааснаааяяяя....

Собственно, так родители узнали, что я умею читать. Сама. Занавес.


Сцена 3. Слова.

С тех и до этих пор - вакханалия чтения. Запойного.

В первом классе, чтобы я не умничала и не мешала читать другим детям, мне, на уроках чтения разрешили читать что угодно и я носила в школу в портфеле толстенный том сказок Джанни Родари. С этого момента чтение стало синонимом тяжкого греха - праздности.

Праздности мне сладко предавалось везде. В итоге сами запоем читающие родители были вынужденны объявить запрет на чтение в ванной, за едой, в туалете, вместо сна и учения уроков. Поэтому книги при них исчезали фокусным образом:

Чтобы не застали с книгой за супом или в кровати - ловким жестом увесистый том летел в щель между кроватью и стеной и между стеной и диванчиком в столовой. Потом так же ловко оттуда доставался. Мама знала про эти тайники и разгребала их раз в пару месяцев.

Чтобы не застали с книгой вместо уроков - всегда был выдвинут ящик стола, в котором и лежало читаемое, задвинуть и принять невинный вид - доли секунды. Про стол мама догадывалась. Как и про то, что когда я занимаюсь музыкой, то ставлю книгу поверх нот и читаю, бездумно барабаня по клавишам изображая тупые этюды Черни все два часа. Как я умудрилась закончить музыкальную школу одному Боженьке известно.

Чтобы не застали в туалете (а родители пристально следили иду ли я туда и оттуда с пустыми руками) - книга пряталась под рубашку, прижималась к животу (ой-ой-ой, как прихватило!) и тайно заносилась. А потом,перед выходом,  очень тихо пряталась в верхний ящик стенного шкафа, закрывающего трубы. Слева от большой коробки с лампочками, в маленькой уютной нише.

Через много лет папа проболтался, что все эти годы он хранил в этом шкафу заначки с огромными суммами. Справа от коробки с лампочками. В уютной нише.
Зеркальные тайники друг друга мы так и не обнаружили.

На самом деле в этой сцене должно было быть смешное повествование о том, как в нежном возрасте я с помощью печатного слова приобщилась к знаниям о сексе, эротике и прочих пикантностях. Но как-нибудь отдельно. А другой раз. Может быть. Занавес.

P.S. Замуж за Одного Важного Человека я выходила с таким приданым: чемоданы с барахлом, шкатулка с кольцами и несколько коробок с книгами, не мамиными-папиными, моими собственными. Коробку с письмами, помня о сожженном портфеле, я предварительно спрятала где-то у родителей в доме. Что, впрочем, не помешало Одному Важному Человеку в порыве ревности и собственничества взломать как-то мою почту. Колец в шкатулке сильно приумножилось. А личная библиотека разрослась до размеров отдельной комнаты. Стоит ли добавлять, что конечно же есть кому сшить замшевые туфли всем куклам из рукавов моей дубленки.

P.P.S. За то, что про-чтение было наконец записано Спасибо тому, кто в ночных про-книжных разговорах спросил меня как я научилась читать.
sulamita: (Default)
Со шторами у меня всегда особые отношения.
Почти как с посудой.

Для меня шторы - это всегда что-то неуловимо-неповторимое, только мое. Шторы - как понимание дома...
И переезжая с места на место я первым делом стараюсь переменить занавески. И когда что-то меняется в жизни тоже. А иногда, просто, как лекарство от зимы, скуки или безосновательной грусти.

Помню, как за неделю до собственной свадьбы, забросив все дела, пропустив последнюю примерку платья, рванула вдруг закупать километры ткани.
Хлопок, органза, лен, молочное, сливочное, лиловое, пурпурное, белоснежное, баклажанное...
Я, не державшая нитку с иголкой, белоручка из белоручек, криворучка из криворучек, трое суток, не поднимая головы ни днем ни ночью, как той же иголкой пришитая к дивану в гостиной, сидела и вручную шила новые шторы в спальню и гостиную. И даже в голову не пришло в этом приступе гнездования, что можно отнести всю эту головную боль и лишнее беспокойство в соседнее ателье. И за двое суток до перемены участи ворчащий папа, по наущению мамы снимал меня с подоконника: "Иди, иди, у тебя там что... педикюр? Я уж тут сам повешу, ты все равно нормально не сделаешь...."

В каждой гостиной каждой новой квартиры меня преследовали одни и те же бордово-красные шторы, любимого оттенка роскоши бедняков. Я их меняла, то на яблочно-зеленые, то на чернильные, то на горький шоколад, а то на увядшую розу. Но всегда мечтала о белых.
И вот что странно - давным-давно в моей спальне висят шторы цвета густых сливок и из белоснежного льна в кухне. Но никогда, никогда-никогда, у меня не было белых штор в гостиной...

А сегодня я вдруг подумала, что таким вот крошечным мечтам просто неприлично не сбываться. И купила роскошные, молочно-белые, плотные шторы. И мигом повесила!!! И будто лето остановилось! Словно навечно решило остаться за этим белым окном, чтобы, повисая, и раскачиваясь ,хулиганя, на этих белых шторах, заглядываться по утрам на меня, сидящую с белой фарфоровой чашкой на белом диване; рассыпаться веснушками на моем носу, и, хихикая, щекотать меня за пятки. Лето! Не прячься! Я знаю - ты здесь! За окном!!!
sulamita: (Default)
В ночь на сентябрь вдруг начинает тянуть в неведомые дали, в чужие края, на другие берега....Так наступающее лето обычно тащит меня за собой на веревке легким и упрямым бумажным змеем - вперед, навстречу путешествиям, сну и переменам в жизни, судьбе и участи.

Сегодня ночью сентябрь усядется на край моей постели и начнет нашептывать свои грустные сказки. К утру я буду забывать их, просыпаясь с мучительным желанием и страхом не успеть. Не успеть узнать что-то важное, новое. С желанием это самое важное узнать и успеть. В ночь на сентябрь меня начинает томить та самая жажда, что про знания. Говоря проще - я хочу учиться.

Я хочу учиться каждый сентябрь, начиная с двух лет.

Именно тогда, 1 сентября, мама на ручках принесла меня к старинному зданию приличной и чопорной английской школы и простояла со мной всю линейку, нашептывая в мои наивные уши всяческие заманчивые чудеса.
С тех пор главной моей мечтой стало "пойти в школу". Каждый раз проходя мимо старинного здания я притормаживала, чтобы как следует рассмотреть входящих или выбегающих "счастливцев" 7-17 лет от роду. И уж с тех пор мы с мамой не пропускали ни одной линейки. И любимой моей игрой было обсуждать, что мы купим к школе - один из словесных шедевров трехлетней меня уцелел в архиве семейной памяти до сих пор:

- Так... тетрадки, карандаши, букварь... а еще что положим в портфель?

/мечтательно/
- Пи-нал...

- Пенал?

- ну да, пи-нал. /задумчиво-поучительно/ Пинал. Чтобы пинать...

И еще - я остро завидовала своим глупым, не понимающим своего счастья, старшим кузиночкам - они были на 2 и на 2+2 года старше меня. И обладали полноценным счастьем пойти одна за другой в школу и всячески наслаждаться знаниями. Но при этом счастья своего не ценили и моих восторгов по этому поводу не разделяли. Особенно когда я, 4-5-6 лет от роду, приезжала к ним погостить и с утра до вечера заставляла играть "в школу", помимо выдуманных мной же фееречных игр в "блох", "ленивию и спортландию" и "котлетку-мотлетку". В последние три взрослые кузиночки играли куда охотнее. Впрочем, пойдя-таки в школу, я переключилась на малолетних кузенов и кузин, которых периодически оставляли на меня из года в год в летние месяцы - от "школы" им было не отвертеться часами и к концу каждого лета моего "учительства" несчастные родственники переходили в очередной класс обременные чтением излишней литературы, таблицей умножения, деепричастными оборотами, герундием и participe passé.

Кстати, о "пойдя-таки в школу"...
В августе мне исполнилось семь. А к сентябрю мечта о возможности приобщиться к чуду всеобщего образования стала свербяще-нестерпимой. А как же! Ведь уже была заказана и сшита в "Машеньке" небывалой красоты форма из чудом добытого куска тончайшей и неколючей шерсти цвета горького шоколада (молочный мне как не шел, так и до сих пор не идет, и мама об этом знала) в такую невообразимо мелкую и остроскладчатую плиссировку на невероятно-короткой юбочке, что казалось это и не дело рук человеческих вовсе. Фартук был белейшего батиста с крахмальными крылышками. И воротнички были вышиты в технике ришелье в специальном взрослом ателье, куда мы с мамой ходили в связи с ними три раза. И были белейшие капроновые!!! колготки присланые подругой из небывалого города Парижа вместе с лаковым красным (цвета спортивного ферррррари) портфелем, на котором красовалась небесного цвета кожаная блямба с неизменным призывом всех 7-летних французских, английских, итальянских, а теперь и русских, пацифистов - paix, peace, pace - небывалые, неземные буквы, требующие немедленной расшифровки, за исключением вполне понятного "peace". В портфеле этом уже лежали, с позавчера собранные, чешские цветные карандаши и разноцветные мелованные тетради, за которыми мама ездила стоять два раза, в почти-суточных очередях, со Смоленки в Текстильщики, столь же призрачные и далекие для меня, как чудо-город Париж. И красно-белые (в тон!) кожаные туфельки готовы были идти в школу тоже....

1 сентября я начала будить родителей с начала четвертого. За окном было еще темно. Но я уже решила, что мы проспали. К четырем рассвело и стало ясно, что мы проспали точно. К пяти я рыдала. А мама с папой шли на всяческие ухищрения, чтобы готовить завтрак и собирать меня в школу как можно дольше - часа три с половиной. Потому что до школы идти было семь минут самой долгой дорогой с одним светофором.
В 5.30 у меня была форменная истерика в форме и с бантами. Истерика до такой степени, что зубы стучали о стакан с водой и все, что могли различить мои, уже переставшие смеяться над первоклассной первоклашкой, родители это мое сквозь рев заикающееся: В-в-в-вввв-вв шкооооооо-ллууууууу ааааааааа-пааааааз-дааааа-емммм-ммм... К этому же времени папа скурил пачку сигарет, и, попытавшись умыть меня так, чтобы не испортить форму в третий раз, плюнул и пошел будить знакомого директора фото-ателье. Других выходов небыло.
До ателье идти было ровно на четыре минуты дольше, чем до школы, но мы - папа, мама, я и букет красно-белых (в тон!) гладиолусов шли туда до 6.30 - директор добирался на первом поезде метро, а ревущую меня водили всеми окрестными переулками.
Вот так, обманом заманив и чудом успокоив свежевыдуманной вековой традицией: " Все первоклассники перед линейкой обязательно фотографируются, иначе в школу не принимают никак", меня поставили перед объективом и я усердно и терпеливо позировала полтора часа - на фоне нарисованных берез, на пеньке, на скамейке "из парка", перед изрядно потрепанной "золотой осенью", на фоне черном, сером и белом.

Сохранилась одна цветная фотография того утра - я, зареванная, уставшая, обреченная опоздать в школу, в белоснежных бантах больше головы, в мелко-плиссированной форме, с огромным букетом гладиолусов, грустно смотрю в кадр. За моей спиной бумажная золотая осень, а в руках новенький красный лаковый портфель с пИналом и неведомыми, заморскими словами: paix, peace, pace...

P.S. Одним из самых больших разочарований тех сентябрьских дней стало то, что этот волшебный портфельный-словесный код означал одно и тоже слово, просто на разных языках (не благословляй Боже полки со словарями, до которых можно дотянуться с табуретки).
P.P.S. В школу мы не опоздали. И даже пришли раньше всех.
P.P.P.S. Мама, Папа, я люблю вас! И за то утро тоже. Особенно за то утро.

sulamita: (Default)
Эта ночь для меня наполнена, напоена, не столько таинством, сколько таинственностью, и не столько величием и сосредоточием, сколько волшебством и суетой.
Это, кажется, еще с детства, когда не спали всей семьей - зажигался и выключался свет в комнатах, бубнил телевизор, пахло пирожками, разнообразными начинками и луковой шелухой, шумела вода в ванной, стелилось в спешке свежее белье благоухающее лавандой и горячим утюгом, доубирались комнаты, в третий раз на кухне мылись полы, и подпрыгивали, бормотали и шевелились неугомонно, красящиеся в кастрюльке яйца. Так, к четырем утра в комнатах наступала окончательная темнота, папа укладывался наконец  перед призрачным светом телевизора, я, нарядив любимых тряпичных Дарьку-и-Ваньку в стираные-глаженные к Пасхе кукольные одежки, усаживалась рядом с мамой на ярко освещенной кухне и осторожно мазала маслом нарядные, с острым и крепким луковым духом, красные-багряные-червленые-пурпурные-багровые-пунцовые-рыжие-коричневые, румяные свежесваренные яйца, а мама как раз доставала первый противень с густопахнущими золотисто-розовыми крошечными - на один укус - пирожками. И вручала один, нестерпимо горячий, чтобы отнести дремлющему папе. И я неслась бегом по длинному черному коридору к папе и обратно. Потому что, во-первых, пирожок обжигал руки и нести шагом было невтерпеж, во-вторых, я боялась темноты, а в-третьих, на кухне меня ждал другой пирожок. И самое вкусное было в этом пирожке состоящим, казалось, сплошь из одной начинки с тонкой и сдобной кожицей теста - ожидание чуда, привкус тайны, волшебство этой странной, такой домашней и ручной ночи... Ночи, которой предшествовали три непонятных, внушающих благоговение и детский ужас, дня - страШнЫе четверг-пятница-суббота. И Светлое Воскресенье было столь сияющим и ярким еще и потому, что освещалось родным кухонным светом красного шелкового абажура и этой ночи ... Самой Светлой ночи в году...

Нынешняя ночь и наступающее утро все также полны хлопот, правда Пасха у меня в этом году получается какая-то очень уж католическая...
С итальянским кексом вместо кулича.
Со сливочной, холодной пасхой, тающей на языке, набитой цукатами, миндалем и изюмом и на вкус почти неотличимой и от пасхальной сицилийской кассаты, и от восхитительно жирного домашнего gelato alla crema.
С ризотто - уютным, маслянисто-нежным и кремовым - со спаржей и креветками , вместо обычной пасхальной утки с черносливом, яблоками, брусничным соусом и прочими штучками в русском духе.
С дорогими мне людьми, вместо разномастных близких и не очень родственников, как обычно.
Но - с настоящим фарфоровым Пасхальным Кроликом. Который остальные дни в году зовется Чайным Зайцем...
Жаль только, что мамы и папы сегодня со мной не будет... Я скучаю...

Нынешней ночью я уже большая и уже не бегаю по длинному коридору с пирожками. Но все также боюсь темноты. И мою накануне окна и вешаю новые занавески, как мама и как с мамой. И делаю, с опозданием на сутки, в эту томительную, чуть суетную ночь, Царскую Пасху по маминому рецепту. И выуживаю из луковой шелухи душистые, яркие, красно-коричневые пасхальные яйца и натираю их маслом, чтобы блестели. И стелю свежее белье. И доубираюсь в спешке - потому что одно из Пасхальных чудес это проснуться в идеально убранном доме. И сказать первой: Христос Воскрес!!!
sulamita: (Default)

Моя изумительная прабабушка Аграфена передала мне по наследству великую мудрость:

"Если не кормить мужчину завтраком, то не больше чем через три года он будет есть этот завтрак с другой женщиной".

Прошло три года и Один Важный Человек решительно на мне женился.

Подозреваю, что утренние омлеты этому немало поспособствовали.

 Впрочем, если уж начинать, так ab urbe condita, т.е. с самого творения.

 

Как только меня отлучили от материнской груди, принадлежащей мне по праву рождения, я объявила войну еде во всех ее проявлениях. Я ненавидела есть. И метко и яростно плевалась всем, что попадало мне в рот. В итоге мой рацион свелся к двум извращенным пунктам:

ложке черной икры засунутой в меня очень ранним утром, пока глотательный рефлекс уже работает, а я все еще почти сплю

и странной штуке изобретенной моей мамой, пару чайных ложек которой я могла съесть почти без отвращения и не плюясь.

Это моя самая любимая еда до сих пор: на дно чайной чашки положить кусочек сливочного масла, накрошить немножко хлеба и вылить сверху одно-два очень горячих, всмятку сваренных яйца, посолить и перемешать, кромсая белок чайной ложечкой. Съесть.

 

Потом я немножко выросла, перестала плеваться и пошла в школу.

Мама вставала очень-очень рано и, когда я выбиралась умытая на кухню для долгой процедуры плетения затейливых кос, для меня был уже готов Мой Личный Омлет.

И я, маленькая, тощая, сижу на табурете, болтая ногами в колготках, совсем не реагируя на привычную тянущую боль от заплетания золотых-медных., длинных, почти до попы, волос.

 За окном еще совсем темно и на крышах белый-белый снег, а в окне - мое-мамино отражение. На стол падает оранжевый свет от низко опущенного огненно-красного шелкового абажура с бахромой.

А в лицо поднимается горячий и вкусный пар от тарелки с Моим Личным Омлетом.

У нас была такая крошечная чугунная сковородочка с крышкой и навершием-пуговкой - ровно на одну порцию из одного яйца.

Вернее только из белка - я желток терпеть не могла.

И вот мамочка моя вставала раньше, чем радио Маяк начнет эфир Гимном Советского Союза, отделяла белок от желтка, взбивала до крепкой пены венчиком, разводила полстаканом нежирного молока, солила, перчила, смазывала кукольную эту сковородочку маслом и жарила Мой омлет не просто, а в духовке.

Он получался такой бледный-бледный, воздушно-рыхлый, очень сочный и с темно-золотой, жестковатой корочкой со спинки.... Я съедала его ровно одну вилку и уходила в школу, с засунутыми в шапку бантами больше моей головы.

 

А когда я еще подросла - мы стали страшно ссориться с папой.

Не просто до ора, нет.

Как люди глубокотворческие мы вырывали ручки из дверей, дергая, каждый на себя, бросались жаренными индейками, горячими чугунными сковородами и жестокими словами. Единственное, что нас примеряло - яичница, которую виртуозно жарил папа.

Он крупно и красиво резал черный хлеб толстенькими прямоугольниками, обжаривал его со всех сторон до хрустящей корочки на раскаленном масле, швырял потом туда же алые, сахарные в разрезе помидоры, а уж потом, когда жар на кухне достигал невиданных градусов, разбивал осторожно яйца в самый центр событий. Солил и перчил яростно. Белок получался плотный, кружевной, зажаренный, а оранжевый желток - абсолютно жидкий, целенький, невозможно горячий, растекающийся лишь от соприкосновений с вилкой. Его потом надо было подбирать кусочками поджаристого сверху, а изнутри - мягчайшего, пропитанного сливочным маслом и помидорным соком, хлеба.

Ели мы эту яичницу всегда со сковороды, стоящей посреди стола все под тем же красным шелковым абажуром.

Ели всегда вдвоем, молча скребя вилками.

Папа меня всегда звал, как поджарит - я иногда уже приходила из школы голодная.

Мы еще не знали, что любим друг друга до жгучей, темнеющей в наших светлых глазах ненависти лишь потому, что похожи. Как два яичных желтка из-под одной наседки.

 

А еще потом я совсем повзрослела и стала жить отдельно.

И красный абажур давно уже в дачной ссылке...

И в самостоятельной девичьей жизни редко когда настроения хватало, чтобы изобрести на ужин больше, чем вареное вкрутую яйцо с хлебом с маслом. После яичницы пришлось бы мыть сковороду...

 

Почти четыре года назад в моей судьбе появился Один Человек. Очень Важный.

И как-то очень запомнилось, как мы сидим в отапливаемом подъезде на широком подоконнике, я болтаю ногами в винно-красных сапожках и развесив свои крошечные ушки слушаю шутливые зазывания Одного Важного Человека к себе на завтрак. Он спросил, что я ем по утрам. И я, вместо того, чтобы честно сказать - ничего, ляпнула - омлет… Капризно добавив: "И какао!"

И Он пообещал – омлет и какао собственного приготовления мне на завтрак.

 А я представляла себе потом этот утренний омлет.

 И огромную чашку сладкого какао.

И чтобы был непременно яркий, зимний день, чтобы лимонно-блеклое солнце ломилось в окно и прижатую к стеклу спину, а нагретый, блестящий и скользкий, яично-желтый паркет пах светом, лаком и деревом. И чтобы пыль танцевала в пустом луче. И можно было бы никуда не торопиться, а болтать ногами, смеяться, есть обещанный омлет, прихлебывая какао.

Вот уже почти четыре года мы пьем чай.

И очень редко - какао.

Почти четыре года мы завтракаем в любое время суток приготовленными мной тысячей и одним блюдом из яиц. Омлетами в том числе.

Я продолжаю мечтать об обещанном завтраке с какао.

Потому что Один Важный Человек так и не выполнил обещанное.

Я терпеливо жду - у нас впереди целая жизнь и Один Важный Человек уже не отвертится

 

И еще одно: если бы я, вдруг, ни с того ни с сего, задумалась обо всех этих  яичницах и омлетах  в моей жизни накануне перемены участи - высокомерно решила бы, что знаю о любом из способов их приготовления почти все. Но о яйцах накануне свадьбы не размышляют.

А вот ровно через сутки, в первое брачное утро принесли заказанные моим свежеиспеченным супругом яйца "Бенедикт". Гениально приготовленные, надо сказать, яйца…
-Ха! Подумаешь, "Бенедикт"
Сказала самодовольная новобрачная
-Хм... Вкусно... А как их, кстати, готовят?...
Новобрачная открыла рот. Закрыла. И сделал вид, что вопроса не расслышала.
Выяснилось, что я не знаю. Просто не представляю, как конкретно готовятся эти чертовы яйца "Бенедикт". В жизни бы не подумала…
"О, сколько нам открытий чудных..."...

Кстати,
знаменитые Яйца "Бенедикт" готовятся на самом деле так:


Налить в кастрюлю около литра воды. Добавить столовую ложку уксуса или лимонного сока и чайную ложку соли.

Аккуратно разбить яйца по одному в миску (лучше, каждое в отдельную), стараясь не повредить желтка и не дать яйцам растечься. Осторожно опускать по одному яйцу в кипящую воду. Варить при слабом кипении минуты две, не больше. Лучше – чуть помешивая, чтобы получилось аккуратно.  Белок яйца должен свернуться, а желток остаться жидким. Вынуть яйца шумовкой и дать воде стечь.

Английские булочки (маффины) разрезать пополам и подрумянить в духовке или на сковороде со стороны среза. Уложить на каждую половинку кусочек поджаренной ветчины или копченого лосося, сверху - осторожненько - по яйцу и залить соусом Голландез, голландским попросту.

Только соусный рецепт – в другой раз. Потому что готовиться он не менее нудно, чем требуемые теперь каждое утро Одним Важным Человеком пресловутые яйца «Бенедикт». Одно счастье – он никогда не успевает позавтракать.

 


sulamita: (Default)
Всем
рыжим,
медовым,
кофейным,
карамельным
и шоколадным
девочкам посвещается.


Дома мой папа курит по-королевски - восседая на унитазе и почитывая прессу. Это достойное занятие занимает обычно философски-продолжительное время. Так уж завелось, давным-давно, еще до моего рождения. И именно так, еще до моего рождения родилась история, которая стала моей любимой и семейной легендой и, собственно ….. Мной.
Итак….

Легенда.
Однажды, много-много лет назад, когда мама ждала меня уже третий или даже четвертый месяц, папа как обычно заперся в туалете чтобы покурить в тишине, да как следует поразмыслить над решением проблем мирового масштаба. Долго ли, коротко ли (но легенда гласит, что очень долго) – папа затих, газетами шелестеть перестал и не подавал никаких признаков жизни – моя беременная мама по естественной надобности попросила освободить необходимое помещение. Еще не ставший молодым отцом папа не отвечал. Беременная мной мама погуляла вокруг туалета еще немного. А потом её ангельское, но тоже беременное мной, терпение кончилось, и она начала ломиться в заветную дверь.
Где-то там, в мечтательной дали, папа очнулся и, не выходя из туалета, безмятежным голосом сообщил:
- Валюш, я тут сидел и мне знаешь, что привиделось…..?....
-ЧТО?!!!
- Что у нас родилась девочка! С золотыми-золотыми волосами!!! И она танцевала на столе….. Представляешь, Валюш: девочка…. С золотыми волосами….
- Алексей – сползая по стене от смеха, строгим голосом сказала мама – если ты немедленно не выйдешь, я тебе ведьму рожу!!!
……..
Всё сбылось.
В последствии мама уверенно предсказала точную дату моего рождения.
Вот так, после дождичка, в четверг (ей-Богу – в четверг и дождь только-только прошел), у папы с мамой родилась девочка, с золотыми волосами, которая запросто танцует хоть на столе и порой бывает настоящей ведьмой.

А теперь, собственно:
Рецепт (блондинкам противопоказано)
Поскольку золотая и рыжая я с самого рождения и по сей день, то все, что мне остается это холить, лелеять и беречь свои стародевические косы. Берегу я их целой армией специальных профессиональных притираний. А вот лелею своими личными рецептами красоты.
Этот самый лучший.
Необходимые ингридиенты:
• Отвратительное настроение
• Хмурое утро и/или тоскливый вечер
• Пара часов ничегонеделанья
• Фен
• Одноразовые перчатки
• Пищевая пленка
• Полпачки какао («Золотой ярлык» - классика)
• Плитка горького шоколада (от 70%)
• Кофе
• Коньяк
• Лимон
• Мед
• Ромашка
• И на выбор: миндальное масло или хна (Но только или-или)

Встав в дурном расположении духа и обнаружив за окнами сметанное утро и свободных полдня унылого ничегонеделанья надо неожиданно обнаруженное непременно использовать, чтобы не вылилось к вечеру в истерику натуральной величины.
А начать вот с чего – просто пойти и вымыть свою хмурую голову.
Завернуть ее потом, как обычно, в полотенце и шлепать, оставляя на паркете смешные мокры следы на кухню. Пить кофе и колдовать.
Натереть на мелкой терке горький шоколад – половину плитки можно запросто съесть на завтрак, все равно больше другой половины не понадобится. В шоколадную крошку всыпать какао, пару ложек кофе, туда же распотрошить три-четыре пакетика с аптечной ромашкой. Перемешать. Добавить пару чайных ложечек коньяку (и, право, не стоит прямо с утра прикладываться к бутылке, даже в плохом настроении… Или как раз стоит…). Теперь пора определяться хочется ли просто лелейства и баловства или еще и отчаянно рыжий оттенок. Если оттенок – сыпать хну. Если нежностей – миндальное масло. Увы – одно нейтрализует другое. Поэтому – или-или. Определится с трудным выбором. Добавить. И ещё немножко меда. Ммммм… Слаааадко!.. *
И, осторожненько так, начать заваривать горячей водой (70-80 градусов. Не больше!).
И перемешивать, перемешивать. Чтобы получилась густая масса без комочков.
Нести теперь все это богатство обратно в ванну, чтобы там нанести горячую шоколадную маску на влажные волосы локон за локоном.
Лапками в перчатках голову помассировать в свое удовольствие, свернуть волосы в пучок и обернуть пищевой пленкой. Одеть хлопковую косыночку и отправиться допивать кофе и валяться на диване, поедая шоколад. Вот только температуру наголовного кулька придется поддерживать феном. Занятие нудное, но полезное.

И вот пройдет два часа. Или три. А можно и на ночь оставить, если любимый мужчина в командировке (уж очень кулек асексуальный получается). И тогда можно, одурев совсем от кондитерского запаха прямо над носом, идти смывать. Смывать надо долго и тщательно. Очень тщательно.
Сушить и укладывать как обычно.
А сле всех колдовских манипуляций подойти к зеркалу и – ррраз! Открыть глаза!
Напротив улыбатются хорошее настроение и золотая голова.
Золотая темно-карамельным скользким, зеркальным блеском, с горько-шоколадными переливами и медовыми всплесками, червонными лессировками и охристо-медным сиянием.

И, между прочим, эта самая золотая голова, будет ухоженно светиться и сладчайше благоухать шоколадом еще месяц – другой. Ну, чем не волшебство?

* Примерные пропорции рассчитаны на очень длинные волосы.

Page generated Jul. 23rd, 2017 08:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios