sulamita: (Default)
Январские ночи так хороши горячей ванной. Где вокруг тебя плавают несколько красных апельсинов упавших с полки. Их выуживаешь на ощупь, с прикрытыми глазами, из воды. Чистишь вслепую так быстро ставшую горячей тонкую кожицу.
И сладкий сок облегает липко кончики пальцев.
И красная мякоть трескается не по долькам, разрывая и выворачивая апельсин.
И во влажном воздухе ванной виснет острый и пряный, густой апельсинно-специевый горячий запах.
И вдыхаешь, впитываешь в себя этот жаркий медовый дух дальних странствий, пока рот наполняется сочным - кислым и сладким.

Вода, смывая, забирая себе апельсиновый сок с моих губ и ладоней, остывает. И остывают яркие, алые корочки на полу ванной. Моя кожа пахнет трюмом большого корабля, везущего из далекой страны нагретые солнцем горячие красные апельсины с тонкой шкуркой и запахом, слаще которого нет в январе.
sulamita: (Default)
Один Важный Человек отправляясь в путь, оставлет меня наедине с ночью.
Без него я оттягиваю момент засыпания почти до рассвета. И, укладываясь клубком посреди, слишком уж большой для меня одной, нашей узкой кровати, я симулирую его присутствие из подушек у себя за спиной и под коленками - мне важно, чтобы меня обнимали во сне и чтобы было куда закидывать левую ногу. Но даже подушки и насильно засунутая под одеяло, фукающая от возмущения, Принцесса Пирлипат, не спасают меня от чувства одиночества. Особенно острое перед рассветом.

И как только, мелькнув растворяющимся в акварельном сумраке заканчивающейся ночи хвостом, Принцесса Пирлипат выскакивает из-под одеяла, я выскакиваю тоже и прилаживаю свою бессонницу к чему-нибудь требующему немедленного вмешательства.

Перед сегодняшним рассветом я делила ночь с коробкой клубники. А чтобы для клубники ночь не кончилась слишком уж быстро, ей была уготована судьба в достойной компании со сметаной и творогом. Вместе со мной, творогом и клубникой, последний предрассветный час разделили три яйца, лимон, сахар, ванильный стручок и немножко манки. А Принцесса Пирлипат бессовестно уснула на моем шелковом платье в маках и линяла на него во сне до самого полудня.

А пока мы с клубникой дожидались сонного рассвета, были взбиты три яйца и немножко сахара. И щепотка соли была взбита тоже. И манка - буквально две ложки. И ваниль. И щепотка цедры с пятью каплями лимонного сока.  И весь творог, который нашелся в холодильнике коротал время в той же миске. А потом они все вместе перекочевали в смазанную маслом толстую форму и отправились в духовку. А я осталась наедине с клубникой и растрепанным Набоковым на "Других берегах". До рассвета оставался уже немножко обкусанный час. За этот час клубники сильно убавилось. Зато получился соус, который, впрочем, просто притворялся соусом, пользуясь моей сонной, предрассветной близорукостью и неразборчивостью в компании. Потому что в приличном обществе его за соус отродясь не принимали - ну какой же это соус, так, сметана взбитая вилкой пополам с недоеденным Одним Важным Человеком сгущеным молоком (а его-то я, уж ни при каких обстоятельствах в компанию не принимаю, разве что в вареном виде и то в порядке исключения).

И как только я стала крутиться у окна, приманивая рассвет, впору было уже крутить носом от вкусных запахов - вся честная компания явилась ко мне на подоконник уже в виде достопочтенной творожной запеканки - ждать рассвет, сплетничать о соусе, который вовсе и не соус и остужаться.

И рассвет наступил!

Наступил со всей клубничной радостью и яркостью еще не ушедшего лета. И я отправилась спать, потому что в компании с утренним светом и звуками дворницкой метлы за окном я засыпаю очень хорошо, хотя на утренний свет не закинешь коленки. Но обниматься он умеет не хуже Одного Важного Человека и мамы.

А творожник остался на подоконнике, густо намазанный сверху сметанно-сгущенным соусом, который и не соус вовсе и утыканный всей клубникой, что осталась до рассвета - ее как раз хватило.

sulamita: (спиной)
Так просто!!!

Просто взять глубокий фарфоровый салатник - БЕЛЫЙ!
Руками нарвать на это БЕЛОЕ хрустящие свежестью салатные листья - ЗЕЛЕНЫЙ!
Тонкими прозрачными и влажными полукружьями нарезать пахнущий льдом и травой огурец - ТЕМНО-ЗЕЛЕНЫЙ ХУКЕРА и разбеленый ЗЕЛЕНЫЙ ИЗУМРУДНЫЙ!
Добавить острый и хрусткий, хрупкий редис тончайшими снежно-розовыми кружками с яркой окантовкой - АЛИЗАРИН МАЛИНОВЫЙ!
И два-три теплых еще вареных яичных желтка - КАДМИЙ ЖЕЛТЫЙ!

ЖЕЛТОЕ, что на БЕЛОМ-МАЛИНОВОМ-ЗЕЛЕНОМ, рзмять слегка вилкой.
Посыпать солью, припорошить перцем.

И залить натуральным йогуртом, кислым и нежным или мягкой и плотной, жирной сметаной - БЕЛИЛА ЦИНКОВЫЕ!!!
И сверху - сочащуюся яркостью дольку-другую помидора - КАДМИЙ КРАСНЫЙ!

Проще некуда рисовать и талый март, и дрожаще-звонкий апрель! Рисовать Весну!!!
sulamita: (Default)

Моя изумительная прабабушка Аграфена передала мне по наследству великую мудрость:

"Если не кормить мужчину завтраком, то не больше чем через три года он будет есть этот завтрак с другой женщиной".

Прошло три года и Один Важный Человек решительно на мне женился.

Подозреваю, что утренние омлеты этому немало поспособствовали.

 Впрочем, если уж начинать, так ab urbe condita, т.е. с самого творения.

 

Как только меня отлучили от материнской груди, принадлежащей мне по праву рождения, я объявила войну еде во всех ее проявлениях. Я ненавидела есть. И метко и яростно плевалась всем, что попадало мне в рот. В итоге мой рацион свелся к двум извращенным пунктам:

ложке черной икры засунутой в меня очень ранним утром, пока глотательный рефлекс уже работает, а я все еще почти сплю

и странной штуке изобретенной моей мамой, пару чайных ложек которой я могла съесть почти без отвращения и не плюясь.

Это моя самая любимая еда до сих пор: на дно чайной чашки положить кусочек сливочного масла, накрошить немножко хлеба и вылить сверху одно-два очень горячих, всмятку сваренных яйца, посолить и перемешать, кромсая белок чайной ложечкой. Съесть.

 

Потом я немножко выросла, перестала плеваться и пошла в школу.

Мама вставала очень-очень рано и, когда я выбиралась умытая на кухню для долгой процедуры плетения затейливых кос, для меня был уже готов Мой Личный Омлет.

И я, маленькая, тощая, сижу на табурете, болтая ногами в колготках, совсем не реагируя на привычную тянущую боль от заплетания золотых-медных., длинных, почти до попы, волос.

 За окном еще совсем темно и на крышах белый-белый снег, а в окне - мое-мамино отражение. На стол падает оранжевый свет от низко опущенного огненно-красного шелкового абажура с бахромой.

А в лицо поднимается горячий и вкусный пар от тарелки с Моим Личным Омлетом.

У нас была такая крошечная чугунная сковородочка с крышкой и навершием-пуговкой - ровно на одну порцию из одного яйца.

Вернее только из белка - я желток терпеть не могла.

И вот мамочка моя вставала раньше, чем радио Маяк начнет эфир Гимном Советского Союза, отделяла белок от желтка, взбивала до крепкой пены венчиком, разводила полстаканом нежирного молока, солила, перчила, смазывала кукольную эту сковородочку маслом и жарила Мой омлет не просто, а в духовке.

Он получался такой бледный-бледный, воздушно-рыхлый, очень сочный и с темно-золотой, жестковатой корочкой со спинки.... Я съедала его ровно одну вилку и уходила в школу, с засунутыми в шапку бантами больше моей головы.

 

А когда я еще подросла - мы стали страшно ссориться с папой.

Не просто до ора, нет.

Как люди глубокотворческие мы вырывали ручки из дверей, дергая, каждый на себя, бросались жаренными индейками, горячими чугунными сковородами и жестокими словами. Единственное, что нас примеряло - яичница, которую виртуозно жарил папа.

Он крупно и красиво резал черный хлеб толстенькими прямоугольниками, обжаривал его со всех сторон до хрустящей корочки на раскаленном масле, швырял потом туда же алые, сахарные в разрезе помидоры, а уж потом, когда жар на кухне достигал невиданных градусов, разбивал осторожно яйца в самый центр событий. Солил и перчил яростно. Белок получался плотный, кружевной, зажаренный, а оранжевый желток - абсолютно жидкий, целенький, невозможно горячий, растекающийся лишь от соприкосновений с вилкой. Его потом надо было подбирать кусочками поджаристого сверху, а изнутри - мягчайшего, пропитанного сливочным маслом и помидорным соком, хлеба.

Ели мы эту яичницу всегда со сковороды, стоящей посреди стола все под тем же красным шелковым абажуром.

Ели всегда вдвоем, молча скребя вилками.

Папа меня всегда звал, как поджарит - я иногда уже приходила из школы голодная.

Мы еще не знали, что любим друг друга до жгучей, темнеющей в наших светлых глазах ненависти лишь потому, что похожи. Как два яичных желтка из-под одной наседки.

 

А еще потом я совсем повзрослела и стала жить отдельно.

И красный абажур давно уже в дачной ссылке...

И в самостоятельной девичьей жизни редко когда настроения хватало, чтобы изобрести на ужин больше, чем вареное вкрутую яйцо с хлебом с маслом. После яичницы пришлось бы мыть сковороду...

 

Почти четыре года назад в моей судьбе появился Один Человек. Очень Важный.

И как-то очень запомнилось, как мы сидим в отапливаемом подъезде на широком подоконнике, я болтаю ногами в винно-красных сапожках и развесив свои крошечные ушки слушаю шутливые зазывания Одного Важного Человека к себе на завтрак. Он спросил, что я ем по утрам. И я, вместо того, чтобы честно сказать - ничего, ляпнула - омлет… Капризно добавив: "И какао!"

И Он пообещал – омлет и какао собственного приготовления мне на завтрак.

 А я представляла себе потом этот утренний омлет.

 И огромную чашку сладкого какао.

И чтобы был непременно яркий, зимний день, чтобы лимонно-блеклое солнце ломилось в окно и прижатую к стеклу спину, а нагретый, блестящий и скользкий, яично-желтый паркет пах светом, лаком и деревом. И чтобы пыль танцевала в пустом луче. И можно было бы никуда не торопиться, а болтать ногами, смеяться, есть обещанный омлет, прихлебывая какао.

Вот уже почти четыре года мы пьем чай.

И очень редко - какао.

Почти четыре года мы завтракаем в любое время суток приготовленными мной тысячей и одним блюдом из яиц. Омлетами в том числе.

Я продолжаю мечтать об обещанном завтраке с какао.

Потому что Один Важный Человек так и не выполнил обещанное.

Я терпеливо жду - у нас впереди целая жизнь и Один Важный Человек уже не отвертится

 

И еще одно: если бы я, вдруг, ни с того ни с сего, задумалась обо всех этих  яичницах и омлетах  в моей жизни накануне перемены участи - высокомерно решила бы, что знаю о любом из способов их приготовления почти все. Но о яйцах накануне свадьбы не размышляют.

А вот ровно через сутки, в первое брачное утро принесли заказанные моим свежеиспеченным супругом яйца "Бенедикт". Гениально приготовленные, надо сказать, яйца…
-Ха! Подумаешь, "Бенедикт"
Сказала самодовольная новобрачная
-Хм... Вкусно... А как их, кстати, готовят?...
Новобрачная открыла рот. Закрыла. И сделал вид, что вопроса не расслышала.
Выяснилось, что я не знаю. Просто не представляю, как конкретно готовятся эти чертовы яйца "Бенедикт". В жизни бы не подумала…
"О, сколько нам открытий чудных..."...

Кстати,
знаменитые Яйца "Бенедикт" готовятся на самом деле так:


Налить в кастрюлю около литра воды. Добавить столовую ложку уксуса или лимонного сока и чайную ложку соли.

Аккуратно разбить яйца по одному в миску (лучше, каждое в отдельную), стараясь не повредить желтка и не дать яйцам растечься. Осторожно опускать по одному яйцу в кипящую воду. Варить при слабом кипении минуты две, не больше. Лучше – чуть помешивая, чтобы получилось аккуратно.  Белок яйца должен свернуться, а желток остаться жидким. Вынуть яйца шумовкой и дать воде стечь.

Английские булочки (маффины) разрезать пополам и подрумянить в духовке или на сковороде со стороны среза. Уложить на каждую половинку кусочек поджаренной ветчины или копченого лосося, сверху - осторожненько - по яйцу и залить соусом Голландез, голландским попросту.

Только соусный рецепт – в другой раз. Потому что готовиться он не менее нудно, чем требуемые теперь каждое утро Одним Важным Человеком пресловутые яйца «Бенедикт». Одно счастье – он никогда не успевает позавтракать.

 


sulamita: (Default)

Перемена моей участи,остсчитывая хоть даже с этой абстрактной секунды, наступит через ... семьдней.

В этом ожидании, увязшая сказочным насекомым, по странному улиточному извороту дрожащей на донышке горла души, я пеку пироги.
Черные.
И сладкие.
Очень сладкие.
И очень черные.

...Монторт-Брауни-Лейках...
Ничего мистического - мне хатает лишь этих трех, давно одомашенных, с детсва привычных, в генетической памяти плотно уложеных, ни в одной бумажке не записанных рецепта....

душистые, тягучие, древние, понятные
...Монторт-Брауни-Лейках...
чернотой и сладостью похожие на нынешнюю слабость в моих,ожидающих судьбу, коленях.

Монторт по-европейски. 
Русский маковый бисквит по мнению одного древнего, подарившего мне рыжие косы и тайные знания, народа.
Этот, неясной национальности - обязательно у русских найдутся бессмертные еврейские бабушки, которые всё детсво закармвливали именно им, а кто-то, в краю библейском и жарком утвердительно кивнет в сторону русской крови, принессший в своих эритроцитах, кроме прочего, память орехово-сахарного послевкусия еще теплым проглоченного куска - неясной национальности торт дольше описывать, чем  испечь.
Всего-то и надо:  чуть неполный стакан пшеничной муки (узкий,150-граммовый), немного разрыхлителя, пару щепоток соли. А в другой миске взбить пару яиц, стакан сахара (все тот же, узкий), а любите слаще - то и полтора и ванили (эссенцию или в порошке) до блеклой, почти белой пены. В пену эту насыпать смолотый в кофемолке стакан (на сей раз большой) мака и натереть цедру с одного лимона. Осторжно всыпать сухую смесь из муки в несколько приемов. И печь минут сорок, а может и пятьдесят ,как бисквит.
Съесть успеете теплым с горячим чаем. 
Но много лучше оставить один черный кусочек к серому утру с белым молоком.

Брауни так вовсе готовится минут десять. 
Включая ритуальные пляски по всей кухне в поисках орехов и очищению кофемолки от остатков кофе, мака или неясно-чего-еще.
Ну вот, в этой самой кофемолке или в блендере или уж традиционно - в ступке истолочь быстренько орехов большую миску (грамов 300-400) - канонически чистого миндаля, а так- что Б-г пошлет (известно,  что миндаля в чистом виде в кухонной природе почти не существует) вспомогательно-грецкого-фундучного.
Одно яйцо плюхнуть в миску с молотыми-толчеными орехами 9допустим миндалем),а три поделить - желтки в орехи, белки - отдельно. Сахар всыпать - один все тот же узкий стакан.
Три плитки шоколада (горького и молочного) и почти-пачку-сливочного-масла растопить.помешивая. Слегка остудить и влить в ореховую миску.
белки взбить до заоблачных высот.  Добавить осторожно в орехи ишоколад.
Собственно,теперь можно сесть и спокойно все съесть вместе с остатками совести.
Но я не люблюшоколад. И поэтому застилаю форму бумагой для выпечки, смазываю маслом и отправляю в духовку. Минут на... ну да, сорок-пятьдесят.
Только сразу не ешьте. Заверните в полотенце и оставьте Брауни до утра в покое - тогда он будет совсем ореховый, плотный и тугой.
Совсем уж бесстыже поливать его шоколадом, как я. Но попробовать стоит. И шарик мороженного рядом с шоколадным кусочком на тарелку положить. Такого, которое йогуртовое, с кусочками персика и сыром рикотта. Или просто - вишневого. Или ванильный пломбир.

Лейках.
Классическая. Медовая. Душно-душистая.
Чтобы год был сладким её готовят на Рош ha-Шана.
И она обещает все сладости мира, греховно и благословенно благоухая имбирем, медом, корицей, розовым перцем, ванилью и кардамоном....
Создают это чудо все из того же стакана муки, чуть меньше пол-стакана сахара, разрыхлителя и множества специй: половинка чайной ложки имбиря, ваниль, много-много корицы, кардамон, щепотка розового перца, капелька молотой гоздики (для упрощения процесса можно просто взять смесь специй для яблочного пирога, кулича или пряника, но по ощущениям это не совсем то...). В этой смеси муки и специй нужно сделать углубление и влить 250-граммовую баночку тягучего, прозрачного, приторно пахнущего меда, немножечко растительного или оливкого масла. Положить цедру с одного большого апельсина и свжего, мелконарубленного имбиря сколько понравится. И апельсинового еще влить немножко, несколько столовых ложек буквально. 
Всё. 
То есть - все премешать.
Влить в форму, застеленную бумагой для выпечки. И выпекать в предварительно разогретой духовке.
Сорок-пятьдесят минут. Конечно.

Такую коврижку можно хранить очень долго. 
Просто завернуть в пищевую пленку. Запрятать в холодильник. 
А потом найти когда-нибудь. 
И счастливо съесть. 
Тогда как раз и причудится, что год удался на диво сладким....

Я их пеку.
Черными и сладкими.
Я их не ем.
Они лишь воспроизводимое мной отражение моего же будущего, моих семидней, моей перемены участи. Которая неизвестна еще и оттого темна и черна, но обнимает уже обещанными специями, ореховая, медовая, шоколадная, сладкая.

sulamita: (Default)
Лепешки - это мое спасение от скуки и голодной смерти.
И всегда, когда нечем заняться,
и некуда себя приложить,
и хочется чего-нибудь, неизвестно чего вкусного,
и если дома нежданно-негадано, как всегда кончился хлеб,
и если на улице скверно так, что носа не высунешь,
и когда ожидание кого-то, чего-то затягивается,
и за книжкой нечего пожевать
и просто если тошно так, что и жить не хочется

я шарюсь по пакетам, нахожу горстку муки и пеку лепешки.
Лепешки можно, в принципе печь из чего и как угодно. Мои эксперименты обычно впадают в зависимость от содержимого холодильника.
Но основа осталась та же, что была тогда, когда мне было пять и я до страсти боялась зажигать духовку.
Надо просто взять горстку муки, подлить немножко водички и посыпать щепоткой соли и сахара. Всё. Дальше просто детская игра в кеси-меси и куличики.
Мука-вода-соль-сахар есть у меня всегда.

Вчера еще было деревенское, оранжевое, солнцеподобное яйцо.
С яйцом получаются самые вкусные, нежнейшие, немного заварные на вкус толстенькие лепешки. Блекло-желтого, сливочно-масленного цвета, обжигающе горячие, с проступившими от жара духовки широкими веснушками и хрустящими краями.
Такую лепешку хорошо бы намазать по дышащей, жаркой поверхности ледяным деревенским сливочным маслом с тонким, кисловато-молочным привкусом детства, чтоба сразу рвать руками и дуя, в попытке чуть остудить, запихивать в рот....

Бывае, что яйца нет. Или есть, но и есть их возбраняется.
Тогда я просто дбавляю немножко оливкого масла первого холодного отжима. Полчается чуть сладковато на вус и совсем по итальянски. Такие лепешки еще вкуснее, когда чуть остынут и подсохнут. Бывает я нахожу парочку провалявшихся в хлебнице с неделю и с наслаждением сгрызаю...

Можно еще взять и добавить майонез - особенно старый, который и выбросить жалко и деть некуда. Или сметану. Или не сладкий йогурт. Или кефир. Только тогда надо лепешки сделать по размеру чуть меньше, а в духовке держать чуть дольше.
Я, правда, майонеза в доме и вовсе не держу, но тем не менее все вышеперечисленное и свежим класть не только не возбраняется, а даже и приветствуется.

Иногда душа требует невыносимого кутежа, пошлости, роскоши и разврата.
Тогда я собираю, все что есть в доме и ... Вместо воды лью в муку молоко или сливки, разминаю туда же кусочек сливочного масла, капаю оливковым, взбиваю вилкой яйцо, кидаю ложку сметаны... лишь соль и сахар остаются по-прежнему в аскетичных щепотках на любое количество теста.

Формы моих лепешек меняются от случая к случаю.
Я, бывает, раскатываю сразу все тесто про противню,
или просто формирую на нём одну большую неровно-круглую лепешку
или растягиваю тесто руками по круглой форме для пирогов, а потом еще и переворачиваю в этой форме лепешку с одной стороный на другую, чтобы уж испеклось быстрее и подсушеная. веснушчатая корочка появилась с двух сторон
или как делала еще моя пробабушка, катаю длинную толстенькую колбаску и режу ее ножом на равные кусочки. Получается лепешковое печенье
или уж совсем традиционно делю тесто на кусочки и катая меж ладоней шарики, сплющиваю их в небольшие круглые лепешечки-блинчики.

Печь эти разноформенные лепешки тоже можно как угодно.
можно смазать маслом,
а можно просто присыпать мукой и уже не поджаривать, а чуть подсушивать в духовке.
или уж вообще взять сковороду, раскалить на ней масло и поджарить на манер оладьев, под закрытой крышкой
или на той же сковороде, но уже на маленьком огне, совсем без масла. Получатся бледные, постозные, пресные, похожие на мацу, если раскатать совсем уж тонко, лепешки.

И вилочкой еще наколоть перед запеканием.
или ножом навести ромбовидный узор.

А едятся все лепешки, горячие и холодные, смазанные сливочным маслом и просто пресные, в ромбиках и вилочных дырочках всегда одинаково. Быстро, весело и с удовольствием.
sulamita: (Default)

Я, например, ничего не выбрасываю.

То есть не совсем – ничего – бытового мусора к вечеру накапливается стабильно три пакета, даже если меня и дома не было.

А так – не выбрасываю.

Храню зачем-то.

Самая больная статья – одежда и обувь, само собой.

Просто рука не поднимается.

Одежда так и кочует – от меня к родителям, от родителей – на дачу. А уж куда она с дачи – одному Боженьке известно.

А обувь. Обувь - это святое из святых. Всю храню. У меня даже коробочка специальная есть для безнадежно сломанных и сношенных экземпляров. Выкинуть все эти некогда роскошные туфельки-босоножки с отломанными каблуками, драными ремешками и инвалидными супинаторами не представляется возможным.

Но все же, во всем этом хранении – обуви, одежды, игрушек, книг, чашек и тарелок от уже не существующих сервизов, и во всех номерах журнала Vogue с момента его выхода в России, даже в пустых флаконах из-под духов – есть некий оправдательный смысл. Я утешаю себя тем, что мои бездонные антресоли будут небезынтересны моим детям, а правнуки на моих пустых флакончиках – разбогатеют, не иначе. Оправдание собственной барахольной натуры со временем превратилось в миссию заложения краеугольных камней антикварного рынка второй половины XХI века.

Но есть, есть помимо прочего, масса вещей, которые я не просто не выбрасываю. Я их храню. Зачем?....

Хотя, вдруг что…война, опять же.

Вот зачем, для чего, для какой такой надобности я храню между стеной и шкафом в своей спальне бумажные пакеты из различных магазинов? Новенькие, глянцево-прекрасные, роскошные пакеты из плотной бумаги с ручками из толстых веревочек и гладких лент. И ведь не из лени и безалаберности я запихиваю их за шкаф и там забываю. Неееет! Они у меня лежат там, девственно-новые, как в день покупки, аккуратно сложенные в один огромнейший пакет из магазина «Кашемир и шелк». Иногда я нахожу среди них безымянные подарочные пакетики и тоже в них кому-нибудь, чего-нибудь дарю. Но почему я так тщательно продолжаю держать за шкафом, приумножая, все остальные? Ведь не ношу в них ничего. И выйти с ними, новехонькими, мне из дома будет стыдно – потому что носить что-либо в таких пакетах кроме прилагающихся к ним покупок – пошлость и плебейство, по-моему мнению, несоизмеримое. Так и лежат. Зачем?

Хотя, вдруг что… война, опять же.

Чулки еще вот. Непарные. Храню.

Все потому, что я дырки не умею зашивать. Даже в невидных местах. Я как-то выше этих невидных дырок и стрелок. Поэтому колготки я часто и с удовольствием выбрасываю. Я бы даже сказала – не просто с удовольствием, а с чувством некоторого превосходства над такой вечно необходимой вещью как колготки. Дырявые чулки – не исключение – в помойку. Одна незадача – второй чулок, как правило, целый. И его – жалко. Жалко этот нежный, шелковистый, мягко блестящий, льнущий к ладоням, икрам, бедрам чулок с затейливым кружевным верхом и вечно_неповторимым_оттенком. Они лежат потом на всякий случай – вдруг я куплю когда-нибудь такие же, порву, а тут…! Но «такие же» я не покупаю никогда. И на нижней полке шкафа, в розовом картонном пакете с черными шелковыми ручками скучает без надобности ворох из прелестнейших, игривейших деталей женского туалета. Весь этот ворох непарный. Так и лежит. Зачем?

Хотя, вдруг что… война, опять же.

Коробки из-под обуви тоже храню. На шкафу и под кроватью. Еще на антресолях. И на верхней полке стенного шкафа в коридоре. Не так уж много места занимает эта коробочная история, если учесть катострофичное количество, собственно, обуви. Принесенной когда-то в этих самых коробках. Подразумевается, что в определенное время года неносимая обувь будет раскладываться мной по соответствующим картонным местам (согласно плацкарте (с)), но обувь не раскладывается, а валяется по всему дому ровным слоем, создавая неповторимый холмистый рельеф. А коробочки всё же я не выбрасываю. Иначе где я буду хранить босоножки зимой, а сапоги летом? Так и лежат. Пустые. Зачем?

Хотя, вдруг что… война, опять же.

Для меня вообще подвиг разобрать письменный стол, перебрать кейс с косметикой и расстаться, после многочисленных вздохов, с опустевшими патронами из-под помады и золотыми-синими-черными-серебрянными тюбиками засохшей в ненадобности туши. Жалко затейливые коробочки из-под всяких штук, ленточки от подарков, футлярчики от использованных теней и румян с целым зеркальцем, жалко трогательные и уродливые сувениры - стыдливые подарочки, которые прячу с глаз долой, но сентиментальное сердце не дает выбросить. Жалко черновые куски уже написанной диссертации, школьные и университетские тетради, устаревшие морально учебники. Я от всего этого постепенно или при случае – сразу, избавлюсь! Потому как – ненужное и мешает. Но пока храню. Так и лежит. Зачем?

Хотя, вдруг что… война, опять же

Еще – вот уж глупость непроходимая – храню все чеки и бирки от одежды за последние лет сто. Зачем, о_господи_боже_мой, зачем…?

Эти мерзкие чеки и бирки – следы моей злостной расточительности – давно покинули пределы отведенной им коробки и расползлись по письменному столу, комоду, и прочим потайным ящикам. Я их отлавливаю и выбрасываю по одному. А в массе – бережно храню. Хотя закончились уже все мыслимые и немыслимые гарантии. Так и лежат. Зачем?

Хотя вдруг что… война, опять же.

Но чеки, бирки, флаконы и пакеты – это ерунда. Это пустяки. Пустяки по сравнению с моей главной страстью. Мне стыдно в ней признаться. Моя тайна ужасна. Ужасна и глупа.

Я не выбрасываю стеклянные банки…

Такие, с закручивающимися крышками. Из-под маринованных огурцов и помидор в собственном соку. Из-под баклажанов и маслят - тоже не вбрасываю. И Одному Важному Человеку не разрешаю. У меня прямо истерика начинается, когда я вижу, как он пытается выбросить пресловутую банку. Пытается – это потому что я бросаюсь на эту несчастную банку грудью, отнимаю и со слезами в голосе верещу что: «Вот я же просила не выбрасывать! НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ банки!!!» Зачем? Они мне нужны. Просто жизненно необходимы все эти банки по 300, 500 и 1000 грамм. Иногда банку спасти не удается, и тогда я сокрушаюсь еще полчаса кряду. Но чаще банка, в силу этой самой жизненной необходимости бывает спасена и тогда киснет вместе с крышкой в раковине еще неделю. Потому что я – НЕНАВИЖУ мыть банки из-под всякой снеди. Их, бывает, моет сердобольный Один Важный Человек.

 Зачем мне эти мытые банки?

На прошлой квартире их накопилось на балконе две глубокие картонные коробки. Я стыдливо и тайком вынесла их в подъезд во время переезда. Выкинуть не поднялась рука – может, они кому-нибуди пригодились? Хочется верить, что так.

Отчего такая жадность и страсть к этому выеденному предмету? Ведь я не ребенок войны. И с детства живу в большом достатке. И родители мои всегда выкидывали эти самые банки. А если была в таковых нужда – просто ехали и покупали. А мне вот и нужды в них нет. Хотя, однажды, в виде неоспоримого аргумента, вырывая из рук Одного Важного Человека очередную стеклотару, я сочинила, что буду закатывать в эти банки что-нибудь вкусное и полезное. Будущей осенью. И бессовестно пользовалась придумкой весь год.

Осенью пришлось выполнять обещанное. Я достала рецепт и две ночи жарила-парила-и катала баклажаны. Две ночи! Десять литров… Пятнадцать банок…  Адский труд. Адский.

А рецепт был такой:

Баклажаны (килограммов около четырех) порезать на толстые кружочки, поместить в раствор соли на пять минут (2 стакана  на 3 л. воды), вынуть, дать рассолу стечь и обжарить на растительном масле.

Лук (с килограмм) – нарезать, обжарить.

Морковь (полтора) – натереть, обжарить.

Томаты (тоже – полтора) натереть на терке (то еще удовольствие!). Нагреть до кипения и уварить до уменьшения объема вполовину.

Чеснок (грамм стопятьдесят) замочить на 2 часа в холодной воде, а затем – мелко нарезать.

Зелень (петрушку - бооольшой пучок) – нарезать тоже.

Все составляющие, а также перец горошком, перемешать и поместить в кастрюлю. Нагреть до кипения.

В сухие, подогретые банки (стерелизованные!!) сложить все, что сварилось. Банки накрыть прокипяченными крышками и установить в стерилизационную ванну с водой, нагретой до 60-70 градусов. Ванны, как раз у меня не накопилось, в отличие от банок – ваннами стали пятилитровые кастрюли – тоже ничего.

Время стерилизации при 100 градусах для 500 гр. банок – 50 мин., для литровых – 90 минут.

Сразу закатывают.

Я же говорю – адская работа. Адская.

Но страсть к банкам пересилила.

Потому что – вдруг война, опять же, а тут – банки, вот они.

 

sulamita: (Default)
Всем
рыжим,
медовым,
кофейным,
карамельным
и шоколадным
девочкам посвещается.


Дома мой папа курит по-королевски - восседая на унитазе и почитывая прессу. Это достойное занятие занимает обычно философски-продолжительное время. Так уж завелось, давным-давно, еще до моего рождения. И именно так, еще до моего рождения родилась история, которая стала моей любимой и семейной легендой и, собственно ….. Мной.
Итак….

Легенда.
Однажды, много-много лет назад, когда мама ждала меня уже третий или даже четвертый месяц, папа как обычно заперся в туалете чтобы покурить в тишине, да как следует поразмыслить над решением проблем мирового масштаба. Долго ли, коротко ли (но легенда гласит, что очень долго) – папа затих, газетами шелестеть перестал и не подавал никаких признаков жизни – моя беременная мама по естественной надобности попросила освободить необходимое помещение. Еще не ставший молодым отцом папа не отвечал. Беременная мной мама погуляла вокруг туалета еще немного. А потом её ангельское, но тоже беременное мной, терпение кончилось, и она начала ломиться в заветную дверь.
Где-то там, в мечтательной дали, папа очнулся и, не выходя из туалета, безмятежным голосом сообщил:
- Валюш, я тут сидел и мне знаешь, что привиделось…..?....
-ЧТО?!!!
- Что у нас родилась девочка! С золотыми-золотыми волосами!!! И она танцевала на столе….. Представляешь, Валюш: девочка…. С золотыми волосами….
- Алексей – сползая по стене от смеха, строгим голосом сказала мама – если ты немедленно не выйдешь, я тебе ведьму рожу!!!
……..
Всё сбылось.
В последствии мама уверенно предсказала точную дату моего рождения.
Вот так, после дождичка, в четверг (ей-Богу – в четверг и дождь только-только прошел), у папы с мамой родилась девочка, с золотыми волосами, которая запросто танцует хоть на столе и порой бывает настоящей ведьмой.

А теперь, собственно:
Рецепт (блондинкам противопоказано)
Поскольку золотая и рыжая я с самого рождения и по сей день, то все, что мне остается это холить, лелеять и беречь свои стародевические косы. Берегу я их целой армией специальных профессиональных притираний. А вот лелею своими личными рецептами красоты.
Этот самый лучший.
Необходимые ингридиенты:
• Отвратительное настроение
• Хмурое утро и/или тоскливый вечер
• Пара часов ничегонеделанья
• Фен
• Одноразовые перчатки
• Пищевая пленка
• Полпачки какао («Золотой ярлык» - классика)
• Плитка горького шоколада (от 70%)
• Кофе
• Коньяк
• Лимон
• Мед
• Ромашка
• И на выбор: миндальное масло или хна (Но только или-или)

Встав в дурном расположении духа и обнаружив за окнами сметанное утро и свободных полдня унылого ничегонеделанья надо неожиданно обнаруженное непременно использовать, чтобы не вылилось к вечеру в истерику натуральной величины.
А начать вот с чего – просто пойти и вымыть свою хмурую голову.
Завернуть ее потом, как обычно, в полотенце и шлепать, оставляя на паркете смешные мокры следы на кухню. Пить кофе и колдовать.
Натереть на мелкой терке горький шоколад – половину плитки можно запросто съесть на завтрак, все равно больше другой половины не понадобится. В шоколадную крошку всыпать какао, пару ложек кофе, туда же распотрошить три-четыре пакетика с аптечной ромашкой. Перемешать. Добавить пару чайных ложечек коньяку (и, право, не стоит прямо с утра прикладываться к бутылке, даже в плохом настроении… Или как раз стоит…). Теперь пора определяться хочется ли просто лелейства и баловства или еще и отчаянно рыжий оттенок. Если оттенок – сыпать хну. Если нежностей – миндальное масло. Увы – одно нейтрализует другое. Поэтому – или-или. Определится с трудным выбором. Добавить. И ещё немножко меда. Ммммм… Слаааадко!.. *
И, осторожненько так, начать заваривать горячей водой (70-80 градусов. Не больше!).
И перемешивать, перемешивать. Чтобы получилась густая масса без комочков.
Нести теперь все это богатство обратно в ванну, чтобы там нанести горячую шоколадную маску на влажные волосы локон за локоном.
Лапками в перчатках голову помассировать в свое удовольствие, свернуть волосы в пучок и обернуть пищевой пленкой. Одеть хлопковую косыночку и отправиться допивать кофе и валяться на диване, поедая шоколад. Вот только температуру наголовного кулька придется поддерживать феном. Занятие нудное, но полезное.

И вот пройдет два часа. Или три. А можно и на ночь оставить, если любимый мужчина в командировке (уж очень кулек асексуальный получается). И тогда можно, одурев совсем от кондитерского запаха прямо над носом, идти смывать. Смывать надо долго и тщательно. Очень тщательно.
Сушить и укладывать как обычно.
А сле всех колдовских манипуляций подойти к зеркалу и – ррраз! Открыть глаза!
Напротив улыбатются хорошее настроение и золотая голова.
Золотая темно-карамельным скользким, зеркальным блеском, с горько-шоколадными переливами и медовыми всплесками, червонными лессировками и охристо-медным сиянием.

И, между прочим, эта самая золотая голова, будет ухоженно светиться и сладчайше благоухать шоколадом еще месяц – другой. Ну, чем не волшебство?

* Примерные пропорции рассчитаны на очень длинные волосы.

sulamita: (Default)
Они будто летят, играя, на небо и обратно – падают, отталкиваются от земли, вспархивают, спотыкаясь и - остаются между небом и землей, сами легче того воздуха, из которого сделаны.
Можно выйти в темноте во двор, опрокинуть лицо в черное с белым небо, открыть рот, высунуть кончик языка – ловить летящий, танцующий снежный щербет, холодный и ясный на вкус.
Можно ступать на белое, оборачиваясь к своим темным следам, оставившим тайные знаки – к утру мои загадки вновь засыплет белым.
Можно будто бы даже кусать этот воздух, как истаявшую в хрупкость бокальную льдинку.
Можно, забаловав себя до замерзлости этим первым холодом, бежать домой, неся на плечах, сапожках, опушенном капюшоне, выбившемся локоне - целые запасы снежности.
И можно таять, таять от этой снежности, нежности уже в ванной, отогреваясь.
Можно придумать себе свой, домашний снег – снежно-белый, самый нежный, тающий на коже скраб – чтобы растаять уже самой.

В честь редкого, долгожданного белого-белого снега как-то сам собой сочинился первый зимний рецепт красоты:

Пока, гулко гремя, набирается горячая ванна с влитым туда пакетом молока и абрикосовой пеной нужно быстренько, еще замерзшими с улицы пальцами, собрать в обязательно белую фарфоровую миску следующее:
Йогурт – натуральный, не сладкий!, густой, белоснежный (150 гр.) – это основа.
Лимонный сок – выжать несколько капель
Оливковое масло – первого отжима чуть-чуть (можно миндального или из грецких орехов, но… оливковое в этом рецепте звучит нежнее и… съедобнее)
Мед – чайную ложечку – у меня даже с восковыми чешуйками сот, что вообще - волшебно
Взбить вилкой.
Манная крупа – много, чтобы получилось густо, словно тесто для оладьев – и размешать.
А перед самым уходом в долгое плаванье по белоснежной воде и пене наполнившейся ванной, всыпать еще и сахар – банальный, сверкающий кристаллами, сахар-песок.

Пока жмуришься, залезая в горячую, будто даже густую молочную воду, пока смываешь с себя сладко-сливочным мылом и пеной дневную усталость и пыль, пока расправляешь блаженно, застывшие в начавшейся зиме. руки и ноги – сахар в получившимся скрабе подтает, станет не таким колким и острым…. А дальше уже известно что:
Можно зачерпывать и баловать свое разглаживающееся под круговыми, пахнущими восхитительно - кисло и сладко, движениями, лицо.
Можно смыть все потом прямо этой, молочной водой. И намазать восхитительно зимнее, белое, млеющее, снежное еще раз. На лицо, шею, плечи, грудь… Закрыть, в праздном удовольствии глаза. Замереть минут на пятнадцать.
Можно тихонько подловить себя на слизывании десертного этого скраба с губ. Застыдится. Улыбнуться. И уже не тайком, а прямо так – смело запустить указательный палец в бело – снежный фарфор. Это вкусно. Очень. Правда-правда. Будто … десерт из снежинок и снежков…
Можно, налакомившись, обмазаться сливочными остатками с ног до головы – нежа йогуртным счастьем локотки-коленки, ножки-ручки, попку, спинку и пяточки.
Можно смыть потом осторожно теплой водой. Обмазаться оливковым кремом с бергамотом. Накутаться. И занырнуть в кровать.
Спать-спать-спать…
Там, наверху, на самом небе, Матушка Зима очнулась от старческой дремы и стала, наконец, взбивать свои перины. Пух сыплет на сонную землю. И такая разнеженная стала я. Бессонница просто ушла, а как иначе, если там, наверху, на самом небе Матушка Зима уже взбивает свои подушки и перины…..

P.S. А утром кожа будет словно нежнейший лавсан – шелковистый на ощупь взгляда, тончайший бумажный лист, тающий белоснежным, ярчайшим перламутром на просвет пасмурного заоконного утра.
sulamita: (Default)
«И Мари тут же стала невестой Дроссельмейера. Рассказывают, что через год
он увез ее в золотой карете, запряженной серебряными лошадьми,
что на свадьбе у них плясали двадцать две тысячи нарядных кукол,
сверкающих бриллиантами и жемчугом,
а Мари, как говорят, еще и поныне королева в стране, где,
если только у тебя есть глаза, ты всюду увидишь сверкающие цукатные рощи,
прозрачные марципановые замки, словом, всякие чудеса и диковинки»
(«Сказка о Щелкунчике и мышином короле»)

Делать цукаты – прелесть, что за занятие! Как раз для тех, кто проводит время свое сладко и бессмысленно, томясь вынужденным бездельем, домашним арестом.
Делать цукаты – диво, как долго! Только в этом и есть смысл – час за часом, засыпая и просыпаясь, можно таращиться на не проходящий с мая дождь за окном, занимаясь при этом делом важным и достойным.
Делать цукаты – это на самом деле все равно, что делать счастье: из ничего, через время, вдруг и без всяких усилий, раз – и чудо!
Тысяча маленьких засахаренных чудес.
Сухое варенье.
Доморощенный мармелад.
Радость на зиму.

В кухне пахнет расплавленной Италией, лавкой восточных сладостей, бабушкиным буфетом, Рождеством и трюмами всех заморских кораблей, везущих по раскрашенным книжным просторам в своем деревянном нутре диковиные цитрусы.
И можно, надрезая острой сталью упругую апельсинную шкуру, без конца играть то в умницу Мари Штальбаум, то в бездельницу Принцессу Пирлипат, пока цедра, почти без помощи волшебства, пройдет тысячи превращений от цитрусовых корочек до засахаренных сластей.

Как же просто и счастливо –
обнимать ладонью рыжий гладкий полновесный плод, вжимать осторожно в его бугристую кожу тонкое лезвие, делая надрез вокруг апельсиновой оси, деля его цедру на четыре лепестка;
точными пальцами, пропитанными уже апельсинной сладостью пощипывающей вокруг заусенца, снимать это толстое, подбитое ватой, оранжевое пальто в четыре приема и обнаруживать дрожащий и дольчатый плод в бело-волокнистой просвечивающей сорочке;
упруго давя на нож, кроя вдоль и поперек плотную кожуру, ловить однообразный ритм режущих звуков, порой срываясь лезвием на стук о деревянную досочку;
вдыхать добытый острый эфирный запах, несущий, кроме кислоты и сладости, терпкость свежемолотых горошин розового перца, мягкую горечь нагретого солнцем соснового тела и невыносимый мускусный мед разлитых в детстве духов.

Когда же вся кожура монашески терпеливо порезана на тысячу будущих цукатов (Господи, а теперь подскажи куда девать целое стадо голеньких апельсинов, что ютятся и начинают уже усыхать на подоконнике?!) начнется однообразное действие растянутое, как на пяльцах, в пространстве и времени: вымачивать, варить, томить в сиропе, подогревать, остужать, засахаривать, помешивать и подсушивать.

То есть сначала натуральным образом вымачивать. Просто залить этих пахучих и липких крошек, бывших корок, ледяной водой и караулить потом кастрюльку от домашних со звонкими воплями: « мои ЦУКАТЫ!!!» двое суток, с важным видом меняя там воду утром и вечером. Это же не просто так – кожура в воде – это таинство, избавляющее сласти от противной горчинки.

А потом, сменив в пятый раз так быстро становящуюся душистой воду, наступает пора их варить.
Варить их, бедняжек, словно хозяина Конька-Горбунка, в кипящей воде двадцать минут, коротая время поделкой сахарного сиропа. Это уж куда как просто – на полкило корок три стакана сахара и полтора – воды. Все нагревать, помешивая волшебной палочкой.
А потом – из кипятка – в кипящий сироп. И снять с огня, чтобы остужались пять-шесть часов.
И опять – варить, принюхиваясь к дивно изменившемуся запаху. Уже не терпкому - чувственно-нежному, душистому, сладкому. Так пахнет ношеный шелк, если прогладить его горячим утюгом. Так пахнет кожа золотисто-веснушчатых женских плеч нагретых апельсиновым солнцем. Так пахнет в волшебном сладком королевстве с марципановыми воротами, где хозяйкой по ныне прелестная Мари Штальбаум-Дроссельмейер.
Варить ничтожные пять – семи минут, чтобы остужать потом двенадцать часов. И так – три раза. День-ночь-день.
В третий раз нагревая стеклянистый густой сироп, уже добавив туда напоследок горошинки ядовито-белой лимонной кислоты вдруг замечаешь – все как и было обещано – замоченные в блестящей сладости осколки рыжего счастья превратились в нежно прозрачные цукаты.
Осталось только подсушить.
На воздухе или в открытой духовке.
Вот только разница в способе сушки приводит к драматически несходным результатам.
Разложенные по всему дому на ресторанно-огромных тарелках белого фарфора, вызывающие непроходящее желание съесть не дожидаясь зимы, цукаты сохнут долго, превращаясь в нежно-упругие, чуть сочные сласти.
Рассыпанные поверх вощеной бумаги на противне в духовке, даже при маленькой температуре становятся тягучими, мармеладно-карамелизированными. А если передержать, то и вовсе – жесткими от жженого сахара.
Крошечной феей, рассыпая потом содержимое тарелок и противней по стеклянным баночкам, мечтая уже о цукатах морковных и лимонных, с кардамоном, гвоздикой, мускатным орехом и перцем, нет-нет – кошачьим движением просыпешь несколько штук мимо банки, прямо себе в рот, прикроешь в сладко-кислом удовольствия ресницы и оближешь засахаренные пальцы один за другим.


sulamita: (Default)
Cложилось так, что навсегда, взрезающий оборотную гладкость нижней губы, небо и сосочки на языке, вкус свеже-острого, красного, стручкового перца стал для меня вкусом свежего воровства....
Read more... )
Page generated Jul. 23rd, 2017 08:46 pm
Powered by Dreamwidth Studios