Шёлк

Jan. 5th, 2013 05:00 pm
sulamita: (двое)
Запах дорогого прокуренного, вычищенного, выхолощенного, гостиничного номера, где в воздухе уже пролит брют.

Шёлк первого, гладкого глотка шампанского.
Шёлк еще нежного , горчащего поцелуя.
Шёлк кожи под пальцами.
Шёлк пальцев под поцелуями.
Шёлк порванных чулок.
Шёлк выдоха.
Шёлк вдоха.

Несколько часов вдвоем, в перемешанном воздухе из  табачного дыма, сумерок, шёпотов, стонов, смеха, и единичном стуке об пол откушенного, укатившегося яблока.
sulamita: (за окном)
Почти во мраке, при сказочном свете маленькой лампы, занята лучшим делом, что есть в целом свете - наряжаю ёлку.

Высокую, разлапистую, густосмолистую, с толстыми, колкими, пружинистыми ветками, которые шутя выдержат всю мою коллекцию новогодних игрушек. Игрушки старинные, хрупкие, мятые. И нитки у них уже давно неопределенного цвета времени, короткие, путанные, в узелках, вот-вот разъедутся под пальцами в ничто. Я их расправляю аккуратно, примериваюсь на ветку, смело засовываю руки в колючее, распяливая пальцы, стараясь не уронить игрушечные мои драгоценности. 

Это наше чудо-дерево. Уходящий год исполнил все наши главные мечты - мои и Одного Важного Человека. Подарил нам все возможные подарки. И эта ёлка - последнее из череды чудес. Все эти годы, больше чем о важном, мы мечтали вот об этой ерунде - как в свой большой дом купим не маленькую, лишь бы поместилась, а настоящую, живую, огромную ёлку. Как Один Важный Человек выберет ее, притащит, вместе со снегом и холодом улицы, домой. Как я достану свои игрушки и, наконец, развешу их все-все-все. Как мы будем есть мандарины и наряжать ее ночью, шепотом, вдвоем. Тихо-тихо. Чтобы не разбудить ту, что увидит завтра утром это чудо-дерево первый раз в своей жизни.
sulamita: (Default)
Мой дом спит.

Спит горячая вода в черных чугунных завитках батарей, дремлющих на своих резных ногах.
Спит, разлегшись, вздыхая во сне, паркет.
Спят летаргическим сном книги в нераспакованных коробках.
Спит тяжелый и темный ясень входной двери.
Спят бумажные райские птицы на обоях.
И за длинными клетками оконных рам спит, кутая шпиль в туман, высотка.
Спит немного пыли по углам. И та, которая за диваном, тоже спит.
Спят, обнявшись, измявшись, разбросанные платья.
Спит, свернувшись в ногах в кашемировый комок, кошка.
Спит, ворочаясь, мое счастье. Стукаю неосторожно фарфором чашки о блюце, чертыхаюсь шепотом, на балетных цыпочках крадусь проверять - мое счастье спит. Спит мой дом. Весь мой мир сейчас здесь. Боюсь разбудить.

Спокойной ночи.
sulamita: (My_Sweet_Rose (John William Waterhouse))
Есть чувство большее, чем любовь.
Но для него нет слова.
Оно без названия.

Но оно - это всё.
sulamita: (Default)
Пролог

Моя мама - маленькая девочка. Она записана во все библиотеки в округе. Чтение моей бабушкой, при наличии 4 детей и одной няни, приравнивается к безделью и маленькую маму регулярно выволакивают из-под стола, где под скатертью с бахромой, длинной до пола, она втихаря предается тяжкому греху - праздности. И читаетчитаетчитает.

Моя мама - большая девочка. Учится и работает на трех работах, чтобы хватало на замшевые австрийские сапоги, афганскую дубленку и книги. Дубленка одна. А книги во всех углах. Она и выходила замуж с таким приданым - чемодан с моднейшим заграничным барахлом, шкатулка с кольцами, связки с книгами и портфель с дневниками и пачками писем от юношей и друзей по переписке. Портфель вскорости ритуально сжег папа, кольца "проели" в самое тяжелое время, а у дубленки я лет в пять отпорола маленький кусочек рукава, чтобы сшить кукле замшевые туфли.

Я - совсем крошечная. Мама с папой делают сами ремонт в квартире. Спят потом еще несколько лет на полу, потому что на все деньги покупают для меня немецкую детскую, итальянские туфли, пресловутые афганские дубленки и смешные шубки из горностая. И книги. Много книг. Собственно, даже для покупки дефицитной роскошной детской вне очереди, с черного хода прекрасного и пустого мебельного магазина, в ход пошли книги - несколько собраний сочинений в хорошем издании. Добытых с помощью взятки из канистры армянского коньяка у директора другого прекрасного магазина - книжного.

И начиная с самой первой квартиры, той, где делался ремонт совсем молодыми мамой и папой и заканчивая их нынешним загородным домом, через все квартиры, через каждое наше жилье, кочевала с нами огромная, разрастающаяся библиотека. Я и стен-то нигде не помню - помню только книжные полки, которые, как толстый слой глазури, покрывали ровным слоем весь периметр.

Сцена 1-я. Буквы.

Мне один год или что-то около того. Я еще не умею ходить и есть подозрение, что из принципиальных соображений. Зато умею говорить простыми предложениями и со мной легко договориться.

Не наигравшиеся мама с папой в восторге от не надоедающей забавы, говорящего человечка. Тем более, что к году был освоен еще один фокус - я узнаю и показываю буквы. Мама не обольщается, так как понимает, что ребенка, как маленькую обезьянку, можно обучить показывать что угодно. Малышам не принципиально во что тыкать пальчиком под восторги взрослых - в "где у киииисы нооосик?" или "покажи у мааамы глазки" или, вот как я, в "букву Щ" и "букву О".

Но папа тщеславно решил не останавливаться на достигнутом - ведь если ребенок знает буквы, то почему бы ребенку не начать читать? Препятствий в этом замечено не было и папа взялся за мое обучение чтению с прытью молодого неофита. Долгими вечерами он упорно раскладывал передо мной кубики с буквами, писал на бумаге, тыкал в азбуку и развешивал буквенные магниты на доске.
Наш ежевечерний диалог выглядел примерно так:

- Доченька, это какая буква?
- Мэээ
- А это?
- Ааааа
- ?
- Мэээээ (игра не теряла для меня прелесть новизны)
- А это?
- Ааааа
- И что вместе получилось?

.... Пауза. Мой снисходительный взгляд папе, который не знает таких очевидных, элементарных вещей. И наставительно:

- Папа, получилось вместе Мэ-и- А, Мэ-и-А.

Занавес.


Сцена 2. Слоги.

Собственно, процесс обучению чада чтению поцвел-поцвел, да и скукожился, не принеся плодов и лишив родителей потенциальной возможности показывать годовалое дитя в цирке и на конференциях - только сегодня и только сейчас - барабанная дробь - читающие младенцы.

Впрочем (тут уже мои, сквозные с родительскими, воспоминания), меня кроме книг ничто не могло занять на часы. Достаточно было посадить рядом с привлекательной стопкой или открыть книжный шкаф, откуда я, с замиранием и неизменным восторгом, доставала и доставала свои богатства с нижних полок. И можно было часа два спокойно заниматься своими делами.

Мне три года. Точнее - около четырех. Мама с папой вынужденно оставляют меня у бабушки. С запасом платьев, кукол и любимой желтенькой собачкой. У бабушки я остаюсь очень редко.  На три дня - никогда. Все три дня бабушка обыравет телефон, рассказывая маме в междугородних разговорах о том, какая она "плохая-мать-не-оставила-ребенку-игрушек-она-играет-с-моей-газетой-Труд-и-Правда-приедь-немедленно". Мама знает любовь бабушки к утрированию и выгодному изложению фактов. И то, что игры с Правдой еще никому особо не вредили.

Через три дня, меня, трехлетнюю, балованную, соскучившуюся, капризничающую, забирают домой. К вечеру я в истерике - не хочу есть ложкой сама, не хочу одеваться-раздеваться-купаться, кидаюсь любимой желтой собачкой и совершенно очевидно, что бабушка кормила меня с ложечки, сюсюкала и доставала луну с неба, лишь бы я не мешала смотреть новости каждые три часа.

Первый раз в жизни я получаю строгий выговор и первое же наказание - посидеть одной в комнате и успокоиться.

Сначала из комнаты где я, несносная трехлетка, "успокаиваюсь", доносится демонический вой и яростные вопли, потом рев, потом опять вой и в заключение - безутешные рыдания. Мама в это время ревет на кухне - она соскучилась и ей меня страшно жалко. И себя жалко тоже. И непонятно куда делось ангельское дитя, на которое до этого дня ни разу не пришлось повысить голос.

Первый спохватывается папа. Сквозь мамины слезы слышит, что рев в комнате прекратился. И доносится что-то странное. Очень странное.

На цыпочках подкравшись, родители по-очереди подглядывают за мною в щелочку. Я сижу посреди комнаты на коленях, к ним спиной. И тихо, горько, безостановочно причитаю. И немножко так киваю себе в такт головой.

- Что это с ней? 
- Я не знаю... Причитает чего-то...
- Молится что-ли?
- Похоже... Только она ж этого не умеет и не знает. Ей три года.
- Почти четыре. И плачет...

Тут мама заплакала снова:

- Я знаююю что нееей... Я ее отругала в первый раз в жизниии и в комнату посадилаааа... Она от этого расстроилась и, наверное, сошла с умааа.... И зачем я ее ругалаааа.....

Причитания не преращались и было очевидно, что я сошла с ума окончательно и бесповоротно, в следствие разлуки с родителями и жестокого обращения с ребенком, то есть со мной.

После недолгого совета было решено осторожно войти и посмотреть поближе на масштаб бедствия. Мама, как врач, боялась спугнуть (и что вдруг я правда сошла с ума и буйная), чтобы не усугубить мое, и без того плачевное состояние. Плачевное - в прямом смысле.

Папа на цыпочках подкрался поближе. Обошел меня, стоящую на коленях перед огромной книгой, которую я не в силах была сама удержать в руках. С обиженными подвываниями, я, плача, сама себе, вслух читала утешительного "Морозко":

- Теплооо ли тебе дееевицааааа... теплоооо ли тебе крааааснаааяяяя....

Собственно, так родители узнали, что я умею читать. Сама. Занавес.


Сцена 3. Слова.

С тех и до этих пор - вакханалия чтения. Запойного.

В первом классе, чтобы я не умничала и не мешала читать другим детям, мне, на уроках чтения разрешили читать что угодно и я носила в школу в портфеле толстенный том сказок Джанни Родари. С этого момента чтение стало синонимом тяжкого греха - праздности.

Праздности мне сладко предавалось везде. В итоге сами запоем читающие родители были вынужденны объявить запрет на чтение в ванной, за едой, в туалете, вместо сна и учения уроков. Поэтому книги при них исчезали фокусным образом:

Чтобы не застали с книгой за супом или в кровати - ловким жестом увесистый том летел в щель между кроватью и стеной и между стеной и диванчиком в столовой. Потом так же ловко оттуда доставался. Мама знала про эти тайники и разгребала их раз в пару месяцев.

Чтобы не застали с книгой вместо уроков - всегда был выдвинут ящик стола, в котором и лежало читаемое, задвинуть и принять невинный вид - доли секунды. Про стол мама догадывалась. Как и про то, что когда я занимаюсь музыкой, то ставлю книгу поверх нот и читаю, бездумно барабаня по клавишам изображая тупые этюды Черни все два часа. Как я умудрилась закончить музыкальную школу одному Боженьке известно.

Чтобы не застали в туалете (а родители пристально следили иду ли я туда и оттуда с пустыми руками) - книга пряталась под рубашку, прижималась к животу (ой-ой-ой, как прихватило!) и тайно заносилась. А потом,перед выходом,  очень тихо пряталась в верхний ящик стенного шкафа, закрывающего трубы. Слева от большой коробки с лампочками, в маленькой уютной нише.

Через много лет папа проболтался, что все эти годы он хранил в этом шкафу заначки с огромными суммами. Справа от коробки с лампочками. В уютной нише.
Зеркальные тайники друг друга мы так и не обнаружили.

На самом деле в этой сцене должно было быть смешное повествование о том, как в нежном возрасте я с помощью печатного слова приобщилась к знаниям о сексе, эротике и прочих пикантностях. Но как-нибудь отдельно. А другой раз. Может быть. Занавес.

P.S. Замуж за Одного Важного Человека я выходила с таким приданым: чемоданы с барахлом, шкатулка с кольцами и несколько коробок с книгами, не мамиными-папиными, моими собственными. Коробку с письмами, помня о сожженном портфеле, я предварительно спрятала где-то у родителей в доме. Что, впрочем, не помешало Одному Важному Человеку в порыве ревности и собственничества взломать как-то мою почту. Колец в шкатулке сильно приумножилось. А личная библиотека разрослась до размеров отдельной комнаты. Стоит ли добавлять, что конечно же есть кому сшить замшевые туфли всем куклам из рукавов моей дубленки.

P.P.S. За то, что про-чтение было наконец записано Спасибо тому, кто в ночных про-книжных разговорах спросил меня как я научилась читать.
sulamita: (My_Sweet_Rose (John William Waterhouse))
Ровно четыре года назад я еще не ложилась спать. И так же, как нынешней ночью, Один Важный Человек был не рядом. Но я знаю, что как и без малого полторы тысячи дней назад, он думает обо мне именно сейчас. И проведет, держа за руку, и через эту ночь тоже. Как проводит ночь за ночью. Каждый раз. Близко ли он. Далеко ли.



Люблю. Как тогда. И еще по-другому.


Твоя. День за днем. Ночь за ночью.

Держи меня за руку. Веди через ночь. Через день. Через месяц. Через год. Год за годом.
sulamita: (My_Sweet_Rose (John William Waterhouse))
Остро, густо и пряно пахнет дождем.
Пыльца пудрит лужи блеклым.
Ветер бросает под ноги мокрый яблоневый цвет.
Всё в моей жизни сейчас шелк и кашемир. Весна удивительного счастья.
sulamita: (двое)
Утром Один Важный Человек уходит из кровати в квартирные сумерки по будильнику. И я подгребаю под себя в полусне его подушку, мягкую несопротивляющуюся кошку и середину кровати. Зарываюсь в одеяло и вью из всего этого гнездо.

Перед самым уходом Один Важный Человек возвращается в спальню тихо как может, чтобы не разбудить.

Все равно просыпаюсь от его громких утренних запахов - мяты, крепких духов, табака, меха, шелка, глаженого хлопка, шерсти и его собственного, еще сонного, неповторимого... Но притворяюсь спящей в ожидании когда он, склонившись надо мной большим, ищущим детеныша животным, разгребет мой висок, или щеку, или макушку, или краешек губ из-под вороха из одеял и кошки. И поцелует. Сначала тихонько и утрене, на прощанье. А потом, не удержавшись, мелко и часто, много-много раз, приваливаясь плечом, загребая меня вместе с подушкой, обдавая меня большой, разлапистой нежностью, невозможностью расставания, пусть даже до вечера.

Я засыпаю, как только хлопает дверь. Но досматривая путанные утренние сны я счастливо чувствую его поцелуи на своем виске, или щеке, или макушке, или краешке губ. И ношу потом их присутствие с собой целый день. До самого вечера. Пока их не вытеснят поцелуи новые.
sulamita: (Default)
Осень все не отпускала.  Хотя ей бы, кажется, давно пора уходить, расцеловав на прощанье дождями. До сегодняшнего утра. Я проснулась от того, что в открытое  с весны окно наконец запахло морозом.

Вечером, как прощальный подарок от осени, Один Важный Человек принес мне в теплом кармане, который так сладко пахнет табаком, духами, металлом и нежностью его рук, горсть свежих каштанов.

И мы хрупали  в кровати их нежные шкурки, такие тонкие и упругие, чуть пружинящие под пальцами. Расколупывали матовые ядрышки цвета лежалого белого шелка и запивали сладковато-ореховый, такой осенний, чуть грустный и ласковый каштановый вкус молодым сидром из французских розовых яблок. Тем самым сидром, к которому кроме каштанов, как ничто другое идут сыр бри, запеченый паштет с лаковой корочкой, хрустящий багет, поцелуи, крошки в кровати и уходящая осень.

А скорлупки молодых каштанов, если погладить изнутри пальцем - шерстяные, с нежным пуховым мехом, таким, который бывает на пузике у трехнедельных щенков...

Разложила скорлупки во все карманы, чтобы гладить пальцем шелковую каштановую шерстку до самой весны и улыбаться тому, о чем знает только осень, раздающая свои каштановые подарки.
sulamita: (My_Sweet_Rose (John William Waterhouse))
Осень переливает через край любовь.
И все вокруг полно ею, как горсть ладони, опущенная в воду.
И я полна ею тоже. 
sulamita: (Default)
 ... бесконечно круглое у меня. То оно бежит за мной, то я за ним, то мы догоняем друг друга...
sulamita: (Default)
Днем меня сжимает, душит в своих объятиях жара...
Ночью целует в виски мигрень...

И когда совсем черно в глазах от этих чужих, больных поцелуев, я, подставляя утренней прохладе искривленное болью лицо, шепчу заклинанием - скорей бы полдень...

К полудню, когда совсем нечем дышать, меня отпускает. И до самой ночи я ловлю ртом остатки воздуха, всем телом извиваясь, пытаясь освободится от тяжких объятий жары и мечтаю о ночи с этими ее черными, чужими поцелуями...

Устав, я задремываю иногда, и мне чудится хрусткая, яблочно-выбеленная, свежепростыночная зима.
sulamita: (My_Sweet_Rose (John William Waterhouse))
Лето едва успело, поскребшись в дверь, замяться на пороге, как уже стало ясно, что это будет самое странное, самое удивительное и, кажется, самое счастливое лето.
sulamita: (Default)
Я вчера завернула, гуляя, в один из переулков моего детства, и вдруг ощутила острый тополиный весенний запах. Такой яркий и толкающий в грудь, что у меня защемило сердце. Показалось, что я все бегу и, как каждый год, пропускаю что-то самое-самое важное - вот этот запах юных листьев и липких "липок", клейких тополиных лиственных домиков, вот эти короткие, пробегающие дни дымчатой, скорой весны. И, наверное, буду пропускать...

Но от того, что этот запах был и будет всегда, что каждый год, даже много лет спустя, будут все эти шорохи, запахи и уходящее ощущение чего-то самого главного, будится внутри какое-то невероятное, огромное, самое настоящее счастье.
sulamita: (Default)
Мои руки почти по локоть в причудливых цветах и завитушках хны.
Мои волосы даже после душа хранят запах Индии - специй, солнца и нафталина.
Моей коже неуютно без солнца, в сухости и холоде.

Все что я привезла с собой - лишь шерсть, шелк, воспоминания, ощущение счастья, утомительный насморк, да желание спать.
sulamita: (Default)
Осень предполагает замирание.
Перед очевидным. И удивительным.

И я, на бегу, застываю, как перед чудом, глядя на листья, что крутят бессчетные фуэте в замедленной съемке, что сами собой срываются роем с деревьев от неуловимого касания остывающего воздуха блеклого эмалево-голубого цвета там, в вышине, где он гуще и холоднее, даже на вид.

И я, в суете, останавливаюсь, удивленная и обрадованная неожиданно замеченому - рыжему супу из тыквы, моркови и сладкого перца, с позолочеными сухариками, рыжему, румяному, душисто-душному яблочно-персиковому пирогу, рыжим, оранжевым шкуркам съеденого вчера апельсина, и рыже-золотому же, еще влажному, живому разлапистому листу залетевшему на балкон.

И я, как всегда осенью делаю удивительные и очевидные глупости - не зажигаю свет в сумерки, пишу гекзаметром смешную ерунду и покупаю открытки... Наверное, для того, чтобы однажды отправить их кому-нибудь полными мыслей и букв... Кому?
sulamita: (Default)
Подле меня на кровати спит лето...

Спит, поджав к животу колени и бессвязно пришептывая зелеными листьями во сне.
Лету снится море, и старая скамья во дворе Замоскворечья, и рассыпанная земляника, и разноцветное белье провешаное, полощащееся через переулок Готического Квартала, и Крымская черешня, и рыбный рынок, и месяц неразобраные чемоданы...
Лето спит.
А я боюсь даже погладить его по вздрагивающим ресницам...
И я стараюсь не заснуть, потому что и так наверняка знаю - в самый мглистый и глубокий предрассветный час я прикрою на секунду уставшие в темноте глаза, открою их, а лето ушло.
Ушло с восходом солнца, оставив после себя мятую подушку, сбитые простыни и треснувший посреди зеленой, колючей шкуры, влажный и гладкий каштан, закатившийся под кровать...
sulamita: (Default)
Я тут подумала, что я люблю...
Я много что люблю...

Люблю, вставая в очередь за билетиком в метро, лезть за деньгами и находить в каком-нибудь потайном кармашке забытый, еще действующий, с кучей поездок - тремя или четырьмя.

Люблю заходить на почту каждые пять минут и обнаруживать там сообщения. Только не какую-нибудь ерунду, вроде рекламы или уже-ненужных-подписок-неизвестно-на-что, а что-нибудь действительно приятное вроде комментариев на пост или оценки с "Одноклассников" или письмецо от Одного Важного Человека, дяди, подруги и невжно-кого-еще.

Люблю просыпаться от того что солнце светит в глаза и барахтаться при этом в одеяле словно дельфин и тянуть ножки-ручки во все стороны.

Еще люблю зеленый чай с молоком - он такой полезный и успокаивающий. Просто пьешь и чувствуешь, как становишься такой прекрасной и правильной.

Люблю засыпать и просыпаться в положеное нормальным людям время. Но у меня это редко получается.

Люблю красиво завтракать одна. Особенно зимой отчего-то. Чтобы была салфеточка льняная в кольце, серебрянная ложечка и чай в старинной фарфоровой чашке. Или даже кофе. И яйцо в специальной подставке. И грейпфрут на блюдце. И молоко в молочнике. И я вся такая свежеумытая и гладкая, как яблоко.

Люблю засыпать, прижимаясь носом между лопатками Одного Важного Человека. Там у него такое место, прямо под мою сонную мордочку.
И запах его люблю.
И еще люблю донашивать за Ним его рубашки и майки всякие.

Люблю валяться с ним вечером или в выходные днем вдвоем на узком диване, болтать-болтать ни о чем, а потом раз - и заснуть часа на два. И обниматься и переворачиваться синхронно от того, что тесно, но ни за что не просыпаться.

Люблю собирать паззлы на ковре. А рядом чтобы бормотал радиоприемник.

Люблю пересаживать растения. Покупать для них землю и всякие там горшки.

Вообще люблю тащить в дом всякую ерунду для дома. И запросто осчастливливаюсь какой-нибудь особоправильной, нужного цвета и формы, подставкой для ножей, салатником, скатертью или веджвудовской чашкой.

Еще больше чашек я люблю текстиль для дома. Такой хлопково-шелково-льняной. Белый-бежевый-шоколадный-фиолетовый-фисташковый.

Люблю тискать дачных кошек и таскать их с чердака в дом, чтобы потом обложиться ими, мурлыкающими, и валяться на кровати.

Я вообще крайне люблю поваляться на кровати. С котами, книгами, яблоками и конфетами, Одним Важным Человеком, ноутбуком, телефоном и незнаю с чем еще, но можно со всем сразу.

Люблю спать и обнимать кого-нибудь любимого и теплого "со спинки". В идеале - Одного Важного Человека. Или маму. Или кота.

Хотя нет, когда я сплю на даче с мамой, то больше люблю когда она меня обнимает. Потому что на даче я спать одна боюсь. Там летом запросто залетают в окно летучие мыши. А мама берет меня, как маленькую "под пузико" и я чувствую себя защищенной от всего на свете. Даже от падения летучей мыши мне в лицо.

Я вообще люблю чувствовать себя защищенной во всех отношениях.

Люблю неожиданно находить и получать деньги. И тут же их тратить.Очень люблю.

Люблю есть снег тайком.

Люблю задирать голову, открывать рот и высовывать язык во время дождя, чтобы удобнее было ловить капли. И гулять летом в дождь очень люблю. А вот осенью - совсем нет.

Люблю выбирать зонтики. И шляпы.

Но больше всего люблю - туфли. Особенно новенькие. У меня их тыЩЩа тыЩ и некоторые я даже ни разе не надевала. Просто мне нравится, что они у меня есть...

Люблю новенькие сумки - когда они яркие, пахнут кожей, с аккуратной подкладкой. Ужасно нравится там все раскладывать по местам. Потому что через пару месяцев загажу огрызками, фантиками, пустыми конвалютками, салфетками и протекшими чернилами.

Люблю целоваться с Одним Важным Человекам по углам, как школьница. И когда он обнимает меня и приподнимает чуть-чуть над землей.

Люблю читать ему вслух. Особенно то, что я сама и написала. А потом люблю слушать, как он меня хвалит. Правда при этом стесняюсь или начинаю подозревать, что он хвалит меня понарошку, как трудного ребенка, которого в воспитательных целях надо хвалитьв любом случае.

Люблю когда никого нет дома.

Забираться с ногами на диван, закутываться в плед и лопать мовенпиковское мороженное читая книжку, очень люблю.

Вообще больше всего люблю читать за едой и в ванной.

Люблю покупать книги. Новые. А еще больше - старые. даже старинные. Особенно как они пахнут люблю. Ветхой ветхой такой бумагой и временем. Вообще люблю запах и ощущение старых вещей...

Люблю много и долго гулять днем, так, чтобы ноги гудели. Просто бродить без цели. Заходить в магазины, съедать где-нибудь пирожное, рассматривать небо, бродячих собак и бродящих вокруг людей... А потом возвращаться домой. Люблю. И говорить "Люблю" тому, кого люблю.
sulamita: (Default)

Перемена моей участи,остсчитывая хоть даже с этой абстрактной секунды, наступит через ... семьдней.

В этом ожидании, увязшая сказочным насекомым, по странному улиточному извороту дрожащей на донышке горла души, я пеку пироги.
Черные.
И сладкие.
Очень сладкие.
И очень черные.

...Монторт-Брауни-Лейках...
Ничего мистического - мне хатает лишь этих трех, давно одомашенных, с детсва привычных, в генетической памяти плотно уложеных, ни в одной бумажке не записанных рецепта....

душистые, тягучие, древние, понятные
...Монторт-Брауни-Лейках...
чернотой и сладостью похожие на нынешнюю слабость в моих,ожидающих судьбу, коленях.

Монторт по-европейски. 
Русский маковый бисквит по мнению одного древнего, подарившего мне рыжие косы и тайные знания, народа.
Этот, неясной национальности - обязательно у русских найдутся бессмертные еврейские бабушки, которые всё детсво закармвливали именно им, а кто-то, в краю библейском и жарком утвердительно кивнет в сторону русской крови, принессший в своих эритроцитах, кроме прочего, память орехово-сахарного послевкусия еще теплым проглоченного куска - неясной национальности торт дольше описывать, чем  испечь.
Всего-то и надо:  чуть неполный стакан пшеничной муки (узкий,150-граммовый), немного разрыхлителя, пару щепоток соли. А в другой миске взбить пару яиц, стакан сахара (все тот же, узкий), а любите слаще - то и полтора и ванили (эссенцию или в порошке) до блеклой, почти белой пены. В пену эту насыпать смолотый в кофемолке стакан (на сей раз большой) мака и натереть цедру с одного лимона. Осторжно всыпать сухую смесь из муки в несколько приемов. И печь минут сорок, а может и пятьдесят ,как бисквит.
Съесть успеете теплым с горячим чаем. 
Но много лучше оставить один черный кусочек к серому утру с белым молоком.

Брауни так вовсе готовится минут десять. 
Включая ритуальные пляски по всей кухне в поисках орехов и очищению кофемолки от остатков кофе, мака или неясно-чего-еще.
Ну вот, в этой самой кофемолке или в блендере или уж традиционно - в ступке истолочь быстренько орехов большую миску (грамов 300-400) - канонически чистого миндаля, а так- что Б-г пошлет (известно,  что миндаля в чистом виде в кухонной природе почти не существует) вспомогательно-грецкого-фундучного.
Одно яйцо плюхнуть в миску с молотыми-толчеными орехами 9допустим миндалем),а три поделить - желтки в орехи, белки - отдельно. Сахар всыпать - один все тот же узкий стакан.
Три плитки шоколада (горького и молочного) и почти-пачку-сливочного-масла растопить.помешивая. Слегка остудить и влить в ореховую миску.
белки взбить до заоблачных высот.  Добавить осторожно в орехи ишоколад.
Собственно,теперь можно сесть и спокойно все съесть вместе с остатками совести.
Но я не люблюшоколад. И поэтому застилаю форму бумагой для выпечки, смазываю маслом и отправляю в духовку. Минут на... ну да, сорок-пятьдесят.
Только сразу не ешьте. Заверните в полотенце и оставьте Брауни до утра в покое - тогда он будет совсем ореховый, плотный и тугой.
Совсем уж бесстыже поливать его шоколадом, как я. Но попробовать стоит. И шарик мороженного рядом с шоколадным кусочком на тарелку положить. Такого, которое йогуртовое, с кусочками персика и сыром рикотта. Или просто - вишневого. Или ванильный пломбир.

Лейках.
Классическая. Медовая. Душно-душистая.
Чтобы год был сладким её готовят на Рош ha-Шана.
И она обещает все сладости мира, греховно и благословенно благоухая имбирем, медом, корицей, розовым перцем, ванилью и кардамоном....
Создают это чудо все из того же стакана муки, чуть меньше пол-стакана сахара, разрыхлителя и множества специй: половинка чайной ложки имбиря, ваниль, много-много корицы, кардамон, щепотка розового перца, капелька молотой гоздики (для упрощения процесса можно просто взять смесь специй для яблочного пирога, кулича или пряника, но по ощущениям это не совсем то...). В этой смеси муки и специй нужно сделать углубление и влить 250-граммовую баночку тягучего, прозрачного, приторно пахнущего меда, немножечко растительного или оливкого масла. Положить цедру с одного большого апельсина и свжего, мелконарубленного имбиря сколько понравится. И апельсинового еще влить немножко, несколько столовых ложек буквально. 
Всё. 
То есть - все премешать.
Влить в форму, застеленную бумагой для выпечки. И выпекать в предварительно разогретой духовке.
Сорок-пятьдесят минут. Конечно.

Такую коврижку можно хранить очень долго. 
Просто завернуть в пищевую пленку. Запрятать в холодильник. 
А потом найти когда-нибудь. 
И счастливо съесть. 
Тогда как раз и причудится, что год удался на диво сладким....

Я их пеку.
Черными и сладкими.
Я их не ем.
Они лишь воспроизводимое мной отражение моего же будущего, моих семидней, моей перемены участи. Которая неизвестна еще и оттого темна и черна, но обнимает уже обещанными специями, ореховая, медовая, шоколадная, сладкая.

sulamita: (Default)
Мы танцевали вместе.
Занимались бальными танцами.
И он был первый, кто меня поцеловал.

Это был идеальный поцелуй. Лучше, чем в кино. В тысяче фильмов.
И я сейчас помню каждую секунду так, словно это, все же, было кино, и я сидела в зале.

Был август.
И ночь.
И звезды, такие низкие, что тонули в блестящей, словно мазут, луже, именуемой «пруд».
И у меня были мокрые после ночного купанья волосы.
И он был старше на год и целую вечность.
И поцелуй пах мятой, водой, сигаретами и чем-то нестерпимо-нежным.
И я до сих пор помню число – с третьего на четвертое, за три дня до моего дня рождения.
И мы были совсем детьми.
И такими совсем взрослыми.
И мне до сих пор кажется – не помню ничего.
И не вспоминаю.

Но просто кончиками пальцев можно потрогать каждое выпуклое, осязаемое мгновенье:
Рассветы. Разговоры по телефону. Мои всегда холодные руки. Переплетенные пальцы. Качели ночью. И все эти взгляды. И движения. И тысячи слов.
И ни одного Слова.
И просто ничего не было – мы Так старательно делали вид, что между нами ничего не происходит и происходить не может.

Да. Ни-че-го-НЕ-было.

Это – то, чего будто и не было – и отношениями назвать было нельзя. Когнитивный диссонанс какой-то.

Но, что было точно – chemistry.
Химия.
Электричество.
Сгущение атомов в месте постоянного разрыва между нами.

Не о любви речь. Не о влечении даже. НЕ любовь, секс, страсть, влюбленность, флирт – это все потом будет, с одним человеком, Очень Важным., а тогда….. тысячи НЕ.
Было только Это, странное, столь физически ощущаемое, осязаемое, бесконтрольное. Возникающее, стоило лишь возникнуть ему-мне в пределах органов зрения, слуха, интуиции. Невозможно было повлиять. Отключить. Да, просто взять и выключить.
Это было само по себе, как если бы идти и чувствовать – в воздухе пахнет дождем. И ни дождь, ни воздух, ни самое себя из этого воздуха не сотрешь. Не нажмешь – Delete .
Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! DELETE!
Я помню, как однажды – на этот самый Delete я уже сотню раз и много лет как нажала – мы просто столкнулись (учась на одном факультете) и он проводил меня домой. До подъезда. До лифта. Мы молчали. Вот только лифт, глицериновой каплей по стеклу, полз бесконечно долго, и секундам не было конца. Я стояла, сжимая руки в карманах, чтобы только удержаться и не потрогать этот воздух, который так и остался через время между нами, сквозь который так трудно становилось дышать. Осязаемый воздух с зернистыми молекулами – фотоэффект.
Если бы я знал, что такое электричество…. (с)
Переменный ток.
Короткое замыкание.

Нас словно суровыми нитками друг сквозь друга прошили – такими, на которые сажают марионеток – можно было дернуть-потрогать и ниточное это дрожание проходило по стежкам через все внутри.
Не удовольствие: адреналин – в сердечную мышцу. Эйфория через слизистую – в кровь. И при этом состояние – болезненное, с повышением температуры и слабостью. И хочется домой, чаю, таблеток, спать – пусть к утру все пройдет. Бред и наваждение.

Не было никакой фатальности, рока, судьбоносности и причинно-следственных связей. Просто, как будто наши, параллельные, в общем-то, линии жизни однажды, вопреки законам школьного курса геометрии, пересеклись – перепутались, скрутились, затянулись узелками и разбежались вновь, по своим прямым. Вот только, сколько ни дергай, ни разбирай осторожно, ни тяни зубами – не развязывается. Так и осталось висеть узелком на память в тех самых тринадцати-пятнадцати-восемнадцати.

Я и сейчас не знаю – что это. Но до сих пор, даже слабой тенью подцепленное в памяти, рождает под грудиной, в месте скрепления ребер, до самой ямки над ключицами – ожог - словно поперхнулась стопкой горячей водки.
И если мы встретимся снова - в воздухе, между ним и мной, с бьющимся сердцем в горле, будет отчетливо «пахнуть дождем», будут эти химия и электричество без названия – потому что ни одно слово за эти годы так и не подошло к осязаемому пространству между нами. Но это ровным счетом ничего не будет значить.
Ни-че-го.
Это само по себе значит слишком много.
Значит слишком много, чтобы чем-то быть.

Page generated Sep. 24th, 2017 09:12 pm
Powered by Dreamwidth Studios