sulamita: (Default)
Пролог

Моя мама - маленькая девочка. Она записана во все библиотеки в округе. Чтение моей бабушкой, при наличии 4 детей и одной няни, приравнивается к безделью и маленькую маму регулярно выволакивают из-под стола, где под скатертью с бахромой, длинной до пола, она втихаря предается тяжкому греху - праздности. И читаетчитаетчитает.

Моя мама - большая девочка. Учится и работает на трех работах, чтобы хватало на замшевые австрийские сапоги, афганскую дубленку и книги. Дубленка одна. А книги во всех углах. Она и выходила замуж с таким приданым - чемодан с моднейшим заграничным барахлом, шкатулка с кольцами, связки с книгами и портфель с дневниками и пачками писем от юношей и друзей по переписке. Портфель вскорости ритуально сжег папа, кольца "проели" в самое тяжелое время, а у дубленки я лет в пять отпорола маленький кусочек рукава, чтобы сшить кукле замшевые туфли.

Я - совсем крошечная. Мама с папой делают сами ремонт в квартире. Спят потом еще несколько лет на полу, потому что на все деньги покупают для меня немецкую детскую, итальянские туфли, пресловутые афганские дубленки и смешные шубки из горностая. И книги. Много книг. Собственно, даже для покупки дефицитной роскошной детской вне очереди, с черного хода прекрасного и пустого мебельного магазина, в ход пошли книги - несколько собраний сочинений в хорошем издании. Добытых с помощью взятки из канистры армянского коньяка у директора другого прекрасного магазина - книжного.

И начиная с самой первой квартиры, той, где делался ремонт совсем молодыми мамой и папой и заканчивая их нынешним загородным домом, через все квартиры, через каждое наше жилье, кочевала с нами огромная, разрастающаяся библиотека. Я и стен-то нигде не помню - помню только книжные полки, которые, как толстый слой глазури, покрывали ровным слоем весь периметр.

Сцена 1-я. Буквы.

Мне один год или что-то около того. Я еще не умею ходить и есть подозрение, что из принципиальных соображений. Зато умею говорить простыми предложениями и со мной легко договориться.

Не наигравшиеся мама с папой в восторге от не надоедающей забавы, говорящего человечка. Тем более, что к году был освоен еще один фокус - я узнаю и показываю буквы. Мама не обольщается, так как понимает, что ребенка, как маленькую обезьянку, можно обучить показывать что угодно. Малышам не принципиально во что тыкать пальчиком под восторги взрослых - в "где у киииисы нооосик?" или "покажи у мааамы глазки" или, вот как я, в "букву Щ" и "букву О".

Но папа тщеславно решил не останавливаться на достигнутом - ведь если ребенок знает буквы, то почему бы ребенку не начать читать? Препятствий в этом замечено не было и папа взялся за мое обучение чтению с прытью молодого неофита. Долгими вечерами он упорно раскладывал передо мной кубики с буквами, писал на бумаге, тыкал в азбуку и развешивал буквенные магниты на доске.
Наш ежевечерний диалог выглядел примерно так:

- Доченька, это какая буква?
- Мэээ
- А это?
- Ааааа
- ?
- Мэээээ (игра не теряла для меня прелесть новизны)
- А это?
- Ааааа
- И что вместе получилось?

.... Пауза. Мой снисходительный взгляд папе, который не знает таких очевидных, элементарных вещей. И наставительно:

- Папа, получилось вместе Мэ-и- А, Мэ-и-А.

Занавес.


Сцена 2. Слоги.

Собственно, процесс обучению чада чтению поцвел-поцвел, да и скукожился, не принеся плодов и лишив родителей потенциальной возможности показывать годовалое дитя в цирке и на конференциях - только сегодня и только сейчас - барабанная дробь - читающие младенцы.

Впрочем (тут уже мои, сквозные с родительскими, воспоминания), меня кроме книг ничто не могло занять на часы. Достаточно было посадить рядом с привлекательной стопкой или открыть книжный шкаф, откуда я, с замиранием и неизменным восторгом, доставала и доставала свои богатства с нижних полок. И можно было часа два спокойно заниматься своими делами.

Мне три года. Точнее - около четырех. Мама с папой вынужденно оставляют меня у бабушки. С запасом платьев, кукол и любимой желтенькой собачкой. У бабушки я остаюсь очень редко.  На три дня - никогда. Все три дня бабушка обыравет телефон, рассказывая маме в междугородних разговорах о том, какая она "плохая-мать-не-оставила-ребенку-игрушек-она-играет-с-моей-газетой-Труд-и-Правда-приедь-немедленно". Мама знает любовь бабушки к утрированию и выгодному изложению фактов. И то, что игры с Правдой еще никому особо не вредили.

Через три дня, меня, трехлетнюю, балованную, соскучившуюся, капризничающую, забирают домой. К вечеру я в истерике - не хочу есть ложкой сама, не хочу одеваться-раздеваться-купаться, кидаюсь любимой желтой собачкой и совершенно очевидно, что бабушка кормила меня с ложечки, сюсюкала и доставала луну с неба, лишь бы я не мешала смотреть новости каждые три часа.

Первый раз в жизни я получаю строгий выговор и первое же наказание - посидеть одной в комнате и успокоиться.

Сначала из комнаты где я, несносная трехлетка, "успокаиваюсь", доносится демонический вой и яростные вопли, потом рев, потом опять вой и в заключение - безутешные рыдания. Мама в это время ревет на кухне - она соскучилась и ей меня страшно жалко. И себя жалко тоже. И непонятно куда делось ангельское дитя, на которое до этого дня ни разу не пришлось повысить голос.

Первый спохватывается папа. Сквозь мамины слезы слышит, что рев в комнате прекратился. И доносится что-то странное. Очень странное.

На цыпочках подкравшись, родители по-очереди подглядывают за мною в щелочку. Я сижу посреди комнаты на коленях, к ним спиной. И тихо, горько, безостановочно причитаю. И немножко так киваю себе в такт головой.

- Что это с ней? 
- Я не знаю... Причитает чего-то...
- Молится что-ли?
- Похоже... Только она ж этого не умеет и не знает. Ей три года.
- Почти четыре. И плачет...

Тут мама заплакала снова:

- Я знаююю что нееей... Я ее отругала в первый раз в жизниии и в комнату посадилаааа... Она от этого расстроилась и, наверное, сошла с умааа.... И зачем я ее ругалаааа.....

Причитания не преращались и было очевидно, что я сошла с ума окончательно и бесповоротно, в следствие разлуки с родителями и жестокого обращения с ребенком, то есть со мной.

После недолгого совета было решено осторожно войти и посмотреть поближе на масштаб бедствия. Мама, как врач, боялась спугнуть (и что вдруг я правда сошла с ума и буйная), чтобы не усугубить мое, и без того плачевное состояние. Плачевное - в прямом смысле.

Папа на цыпочках подкрался поближе. Обошел меня, стоящую на коленях перед огромной книгой, которую я не в силах была сама удержать в руках. С обиженными подвываниями, я, плача, сама себе, вслух читала утешительного "Морозко":

- Теплооо ли тебе дееевицааааа... теплоооо ли тебе крааааснаааяяяя....

Собственно, так родители узнали, что я умею читать. Сама. Занавес.


Сцена 3. Слова.

С тех и до этих пор - вакханалия чтения. Запойного.

В первом классе, чтобы я не умничала и не мешала читать другим детям, мне, на уроках чтения разрешили читать что угодно и я носила в школу в портфеле толстенный том сказок Джанни Родари. С этого момента чтение стало синонимом тяжкого греха - праздности.

Праздности мне сладко предавалось везде. В итоге сами запоем читающие родители были вынужденны объявить запрет на чтение в ванной, за едой, в туалете, вместо сна и учения уроков. Поэтому книги при них исчезали фокусным образом:

Чтобы не застали с книгой за супом или в кровати - ловким жестом увесистый том летел в щель между кроватью и стеной и между стеной и диванчиком в столовой. Потом так же ловко оттуда доставался. Мама знала про эти тайники и разгребала их раз в пару месяцев.

Чтобы не застали с книгой вместо уроков - всегда был выдвинут ящик стола, в котором и лежало читаемое, задвинуть и принять невинный вид - доли секунды. Про стол мама догадывалась. Как и про то, что когда я занимаюсь музыкой, то ставлю книгу поверх нот и читаю, бездумно барабаня по клавишам изображая тупые этюды Черни все два часа. Как я умудрилась закончить музыкальную школу одному Боженьке известно.

Чтобы не застали в туалете (а родители пристально следили иду ли я туда и оттуда с пустыми руками) - книга пряталась под рубашку, прижималась к животу (ой-ой-ой, как прихватило!) и тайно заносилась. А потом,перед выходом,  очень тихо пряталась в верхний ящик стенного шкафа, закрывающего трубы. Слева от большой коробки с лампочками, в маленькой уютной нише.

Через много лет папа проболтался, что все эти годы он хранил в этом шкафу заначки с огромными суммами. Справа от коробки с лампочками. В уютной нише.
Зеркальные тайники друг друга мы так и не обнаружили.

На самом деле в этой сцене должно было быть смешное повествование о том, как в нежном возрасте я с помощью печатного слова приобщилась к знаниям о сексе, эротике и прочих пикантностях. Но как-нибудь отдельно. А другой раз. Может быть. Занавес.

P.S. Замуж за Одного Важного Человека я выходила с таким приданым: чемоданы с барахлом, шкатулка с кольцами и несколько коробок с книгами, не мамиными-папиными, моими собственными. Коробку с письмами, помня о сожженном портфеле, я предварительно спрятала где-то у родителей в доме. Что, впрочем, не помешало Одному Важному Человеку в порыве ревности и собственничества взломать как-то мою почту. Колец в шкатулке сильно приумножилось. А личная библиотека разрослась до размеров отдельной комнаты. Стоит ли добавлять, что конечно же есть кому сшить замшевые туфли всем куклам из рукавов моей дубленки.

P.P.S. За то, что про-чтение было наконец записано Спасибо тому, кто в ночных про-книжных разговорах спросил меня как я научилась читать.
sulamita: (Default)

Моя изумительная прабабушка Аграфена передала мне по наследству великую мудрость:

"Если не кормить мужчину завтраком, то не больше чем через три года он будет есть этот завтрак с другой женщиной".

Прошло три года и Один Важный Человек решительно на мне женился.

Подозреваю, что утренние омлеты этому немало поспособствовали.

 Впрочем, если уж начинать, так ab urbe condita, т.е. с самого творения.

 

Как только меня отлучили от материнской груди, принадлежащей мне по праву рождения, я объявила войну еде во всех ее проявлениях. Я ненавидела есть. И метко и яростно плевалась всем, что попадало мне в рот. В итоге мой рацион свелся к двум извращенным пунктам:

ложке черной икры засунутой в меня очень ранним утром, пока глотательный рефлекс уже работает, а я все еще почти сплю

и странной штуке изобретенной моей мамой, пару чайных ложек которой я могла съесть почти без отвращения и не плюясь.

Это моя самая любимая еда до сих пор: на дно чайной чашки положить кусочек сливочного масла, накрошить немножко хлеба и вылить сверху одно-два очень горячих, всмятку сваренных яйца, посолить и перемешать, кромсая белок чайной ложечкой. Съесть.

 

Потом я немножко выросла, перестала плеваться и пошла в школу.

Мама вставала очень-очень рано и, когда я выбиралась умытая на кухню для долгой процедуры плетения затейливых кос, для меня был уже готов Мой Личный Омлет.

И я, маленькая, тощая, сижу на табурете, болтая ногами в колготках, совсем не реагируя на привычную тянущую боль от заплетания золотых-медных., длинных, почти до попы, волос.

 За окном еще совсем темно и на крышах белый-белый снег, а в окне - мое-мамино отражение. На стол падает оранжевый свет от низко опущенного огненно-красного шелкового абажура с бахромой.

А в лицо поднимается горячий и вкусный пар от тарелки с Моим Личным Омлетом.

У нас была такая крошечная чугунная сковородочка с крышкой и навершием-пуговкой - ровно на одну порцию из одного яйца.

Вернее только из белка - я желток терпеть не могла.

И вот мамочка моя вставала раньше, чем радио Маяк начнет эфир Гимном Советского Союза, отделяла белок от желтка, взбивала до крепкой пены венчиком, разводила полстаканом нежирного молока, солила, перчила, смазывала кукольную эту сковородочку маслом и жарила Мой омлет не просто, а в духовке.

Он получался такой бледный-бледный, воздушно-рыхлый, очень сочный и с темно-золотой, жестковатой корочкой со спинки.... Я съедала его ровно одну вилку и уходила в школу, с засунутыми в шапку бантами больше моей головы.

 

А когда я еще подросла - мы стали страшно ссориться с папой.

Не просто до ора, нет.

Как люди глубокотворческие мы вырывали ручки из дверей, дергая, каждый на себя, бросались жаренными индейками, горячими чугунными сковородами и жестокими словами. Единственное, что нас примеряло - яичница, которую виртуозно жарил папа.

Он крупно и красиво резал черный хлеб толстенькими прямоугольниками, обжаривал его со всех сторон до хрустящей корочки на раскаленном масле, швырял потом туда же алые, сахарные в разрезе помидоры, а уж потом, когда жар на кухне достигал невиданных градусов, разбивал осторожно яйца в самый центр событий. Солил и перчил яростно. Белок получался плотный, кружевной, зажаренный, а оранжевый желток - абсолютно жидкий, целенький, невозможно горячий, растекающийся лишь от соприкосновений с вилкой. Его потом надо было подбирать кусочками поджаристого сверху, а изнутри - мягчайшего, пропитанного сливочным маслом и помидорным соком, хлеба.

Ели мы эту яичницу всегда со сковороды, стоящей посреди стола все под тем же красным шелковым абажуром.

Ели всегда вдвоем, молча скребя вилками.

Папа меня всегда звал, как поджарит - я иногда уже приходила из школы голодная.

Мы еще не знали, что любим друг друга до жгучей, темнеющей в наших светлых глазах ненависти лишь потому, что похожи. Как два яичных желтка из-под одной наседки.

 

А еще потом я совсем повзрослела и стала жить отдельно.

И красный абажур давно уже в дачной ссылке...

И в самостоятельной девичьей жизни редко когда настроения хватало, чтобы изобрести на ужин больше, чем вареное вкрутую яйцо с хлебом с маслом. После яичницы пришлось бы мыть сковороду...

 

Почти четыре года назад в моей судьбе появился Один Человек. Очень Важный.

И как-то очень запомнилось, как мы сидим в отапливаемом подъезде на широком подоконнике, я болтаю ногами в винно-красных сапожках и развесив свои крошечные ушки слушаю шутливые зазывания Одного Важного Человека к себе на завтрак. Он спросил, что я ем по утрам. И я, вместо того, чтобы честно сказать - ничего, ляпнула - омлет… Капризно добавив: "И какао!"

И Он пообещал – омлет и какао собственного приготовления мне на завтрак.

 А я представляла себе потом этот утренний омлет.

 И огромную чашку сладкого какао.

И чтобы был непременно яркий, зимний день, чтобы лимонно-блеклое солнце ломилось в окно и прижатую к стеклу спину, а нагретый, блестящий и скользкий, яично-желтый паркет пах светом, лаком и деревом. И чтобы пыль танцевала в пустом луче. И можно было бы никуда не торопиться, а болтать ногами, смеяться, есть обещанный омлет, прихлебывая какао.

Вот уже почти четыре года мы пьем чай.

И очень редко - какао.

Почти четыре года мы завтракаем в любое время суток приготовленными мной тысячей и одним блюдом из яиц. Омлетами в том числе.

Я продолжаю мечтать об обещанном завтраке с какао.

Потому что Один Важный Человек так и не выполнил обещанное.

Я терпеливо жду - у нас впереди целая жизнь и Один Важный Человек уже не отвертится

 

И еще одно: если бы я, вдруг, ни с того ни с сего, задумалась обо всех этих  яичницах и омлетах  в моей жизни накануне перемены участи - высокомерно решила бы, что знаю о любом из способов их приготовления почти все. Но о яйцах накануне свадьбы не размышляют.

А вот ровно через сутки, в первое брачное утро принесли заказанные моим свежеиспеченным супругом яйца "Бенедикт". Гениально приготовленные, надо сказать, яйца…
-Ха! Подумаешь, "Бенедикт"
Сказала самодовольная новобрачная
-Хм... Вкусно... А как их, кстати, готовят?...
Новобрачная открыла рот. Закрыла. И сделал вид, что вопроса не расслышала.
Выяснилось, что я не знаю. Просто не представляю, как конкретно готовятся эти чертовы яйца "Бенедикт". В жизни бы не подумала…
"О, сколько нам открытий чудных..."...

Кстати,
знаменитые Яйца "Бенедикт" готовятся на самом деле так:


Налить в кастрюлю около литра воды. Добавить столовую ложку уксуса или лимонного сока и чайную ложку соли.

Аккуратно разбить яйца по одному в миску (лучше, каждое в отдельную), стараясь не повредить желтка и не дать яйцам растечься. Осторожно опускать по одному яйцу в кипящую воду. Варить при слабом кипении минуты две, не больше. Лучше – чуть помешивая, чтобы получилось аккуратно.  Белок яйца должен свернуться, а желток остаться жидким. Вынуть яйца шумовкой и дать воде стечь.

Английские булочки (маффины) разрезать пополам и подрумянить в духовке или на сковороде со стороны среза. Уложить на каждую половинку кусочек поджаренной ветчины или копченого лосося, сверху - осторожненько - по яйцу и залить соусом Голландез, голландским попросту.

Только соусный рецепт – в другой раз. Потому что готовиться он не менее нудно, чем требуемые теперь каждое утро Одним Важным Человеком пресловутые яйца «Бенедикт». Одно счастье – он никогда не успевает позавтракать.

 


sulamita: (Default)
Мы танцевали вместе.
Занимались бальными танцами.
И он был первый, кто меня поцеловал.

Это был идеальный поцелуй. Лучше, чем в кино. В тысяче фильмов.
И я сейчас помню каждую секунду так, словно это, все же, было кино, и я сидела в зале.

Был август.
И ночь.
И звезды, такие низкие, что тонули в блестящей, словно мазут, луже, именуемой «пруд».
И у меня были мокрые после ночного купанья волосы.
И он был старше на год и целую вечность.
И поцелуй пах мятой, водой, сигаретами и чем-то нестерпимо-нежным.
И я до сих пор помню число – с третьего на четвертое, за три дня до моего дня рождения.
И мы были совсем детьми.
И такими совсем взрослыми.
И мне до сих пор кажется – не помню ничего.
И не вспоминаю.

Но просто кончиками пальцев можно потрогать каждое выпуклое, осязаемое мгновенье:
Рассветы. Разговоры по телефону. Мои всегда холодные руки. Переплетенные пальцы. Качели ночью. И все эти взгляды. И движения. И тысячи слов.
И ни одного Слова.
И просто ничего не было – мы Так старательно делали вид, что между нами ничего не происходит и происходить не может.

Да. Ни-че-го-НЕ-было.

Это – то, чего будто и не было – и отношениями назвать было нельзя. Когнитивный диссонанс какой-то.

Но, что было точно – chemistry.
Химия.
Электричество.
Сгущение атомов в месте постоянного разрыва между нами.

Не о любви речь. Не о влечении даже. НЕ любовь, секс, страсть, влюбленность, флирт – это все потом будет, с одним человеком, Очень Важным., а тогда….. тысячи НЕ.
Было только Это, странное, столь физически ощущаемое, осязаемое, бесконтрольное. Возникающее, стоило лишь возникнуть ему-мне в пределах органов зрения, слуха, интуиции. Невозможно было повлиять. Отключить. Да, просто взять и выключить.
Это было само по себе, как если бы идти и чувствовать – в воздухе пахнет дождем. И ни дождь, ни воздух, ни самое себя из этого воздуха не сотрешь. Не нажмешь – Delete .
Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! Delete! DELETE!
Я помню, как однажды – на этот самый Delete я уже сотню раз и много лет как нажала – мы просто столкнулись (учась на одном факультете) и он проводил меня домой. До подъезда. До лифта. Мы молчали. Вот только лифт, глицериновой каплей по стеклу, полз бесконечно долго, и секундам не было конца. Я стояла, сжимая руки в карманах, чтобы только удержаться и не потрогать этот воздух, который так и остался через время между нами, сквозь который так трудно становилось дышать. Осязаемый воздух с зернистыми молекулами – фотоэффект.
Если бы я знал, что такое электричество…. (с)
Переменный ток.
Короткое замыкание.

Нас словно суровыми нитками друг сквозь друга прошили – такими, на которые сажают марионеток – можно было дернуть-потрогать и ниточное это дрожание проходило по стежкам через все внутри.
Не удовольствие: адреналин – в сердечную мышцу. Эйфория через слизистую – в кровь. И при этом состояние – болезненное, с повышением температуры и слабостью. И хочется домой, чаю, таблеток, спать – пусть к утру все пройдет. Бред и наваждение.

Не было никакой фатальности, рока, судьбоносности и причинно-следственных связей. Просто, как будто наши, параллельные, в общем-то, линии жизни однажды, вопреки законам школьного курса геометрии, пересеклись – перепутались, скрутились, затянулись узелками и разбежались вновь, по своим прямым. Вот только, сколько ни дергай, ни разбирай осторожно, ни тяни зубами – не развязывается. Так и осталось висеть узелком на память в тех самых тринадцати-пятнадцати-восемнадцати.

Я и сейчас не знаю – что это. Но до сих пор, даже слабой тенью подцепленное в памяти, рождает под грудиной, в месте скрепления ребер, до самой ямки над ключицами – ожог - словно поперхнулась стопкой горячей водки.
И если мы встретимся снова - в воздухе, между ним и мной, с бьющимся сердцем в горле, будет отчетливо «пахнуть дождем», будут эти химия и электричество без названия – потому что ни одно слово за эти годы так и не подошло к осязаемому пространству между нами. Но это ровным счетом ничего не будет значить.
Ни-че-го.
Это само по себе значит слишком много.
Значит слишком много, чтобы чем-то быть.

sulamita: (Default)
Cложилось так, что навсегда, взрезающий оборотную гладкость нижней губы, небо и сосочки на языке, вкус свеже-острого, красного, стручкового перца стал для меня вкусом свежего воровства....
Read more... )
Page generated Jul. 23rd, 2017 08:46 pm
Powered by Dreamwidth Studios